Петернелл Ван Арсдейл 
Пожиратели душ

текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=66846228
«Патернелль ван Арсдейл. Пожиратели душ»: РИПОЛ классик; Москва; 2021
ISBN 978-5-386-14251-3
Аннотация

Алис было всего семь лет, когда она впервые увидела пожирателей душ – сестер-близнецов, брошенных отцом и превратившихся в чудовищ, которые питаются человеческими страхами. В деревнях края Бид шепчутся, будто сестры – исчадия Зверя, но Алис чувствует с ними странную связь. И когда приходит беда, девочка пускается в путешествие по самым дремучим чащобам темного леса и собственной души.

Патернелль ван Арсдейл
Пожиратели душ

PETERNELLE VAN ARSDALE
The Beast Is an Animal
Издательство выражает благодарность Margaret K. McElderry Books и Simon &amp; Schuster Children’s Publishing Division за содействие в приобретении прав.
All rights reserved. No part of this book may be reproduced or transmitted in any form or by any means, electronic or mechanical, including photocopying, recording, or by any information storage and retrival system, without permission in writing from the Publisher.
Книга ранее выходила под названием «Душа зверя» 
Text copyright © 2017 by Peternelle van Arsdale
© Богданова Е.Г., перевод на русский язык, 2019
© Издание на русском языке. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2019
© Оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2021

***

Посвящается Галену 

Там, в лесу, таится Зверь. 
Поскорей закрой-ка дверь. 
А не то придет он в ночь, 
Чтоб с собою уволочь. 

Там, в лесу, таится Зверь. 
Слышишь, он скребется в дверь? 
Душу он твою возьмет 
И нутро твое сожрет. 

Там, в лесу, таится Зверь, 
Он в твою заходит дверь. 
Съест тебя, пока ты спишь, 
Кожу выбросит в камыш. 

Старинная детская песенка края Бид 

Как все началось

Давным-давно жили на свете две сестры. Они родились с разницей в несколько минут, и их хорошенькие головки были покрыты шелковистыми черными волосами. Роды продолжались полных два дня, и только чудо спасло мать от смерти. Не раз повитуха со страхом говорила себе, что роженица вот-вот скончается, да и малютки вместе с ней. Но девочки возвестили о себе громким криком, и мать заплакала, потому что мучения ее остались позади. Повитуха положила новорожденных на руки обессилившей матери, и когда одна из девочек выскользнула из ее ладоней, повитуха в последнюю секунду подхватила дитя над самым полом. «Благословение судьбы», – подумала тогда повитуха. Однако в скором времени она уже пожалела, что не дала мерзкой твари разбиться насмерть.
Но это было потом. А пока были и другие причины невзлюбить новорожденных. Две здоровые малышки если и благословение, то не в той деревне, где кладовые почти пусты, а на выжженных полях не осталось ни колоска. Поэтому рождение двух девочек стало скорее причиной для соболезнований, чем поводом для веселья. Поселяне качали головами и молились, чтобы такой вот злой рок миновал их дома.
Отцу сочувствовали, его жалели. Ясно, он надеялся, что родится сынок, – лишняя пара крепких рук необходима, чтобы сеять и собирать урожай. Крестьянину не обойтись без умелого мальчугана, способного починить забор и уберечь коз и овец от хищных волков.
На мать смотрели как на злосчастное существо. Лучше совсем не иметь детей, чем родить двух девочек. Говорили даже, что этот поступок она совершила с нечистым умыслом. Только совсем уж своевольная женщина может сотворить такое.
Мать же была всегда молчаливой, она сторонилась людей и целыми днями возилась в огороде. Ферма, где жили они с мужем, стояла на самой окраине деревни. Никто не ходил мимо их дома по пути к соседям. Никто не заглядывал, чтобы поболтать. Если бы их семью навестили, то с определенной надобностью. Но ни у кого такой надобности не возникало.
С самых первых дней мать обнаружила кое-что примечательное в своих дочерях. Но она никому об этом не сказала, даже мужу. Девочки были совершенно одинаковые, с одинаковыми черными волосами и круглыми серыми глазами. У обеих даже имелось родимое пятно – неровная звездочка сзади на голени. Различие у сестер-близнецов было только одно: та, что на две минуты старше, всегда тянулась к предметам левой рукой, а младшая – правой. У старшей родимое пятно было на левой голени, а у младшей – на правой. Черные волосы завивались одинаково, но в противоположных направлениях. Девочки казались зеркальным отражением друг друга: одинаковые, да не совсем.
Такие вещи не волнуют во времена процветания, когда поля приносят богатый урожай, а кладовые полны еды. Но если дожди проливаются в других местах, а после иссушающего лета наступает суровая зима, любая мелочь становится поводом для тревоги. А в дочерях-близняшках было достаточно странного, чтобы сердце матери постоянно сжималось от беспокойства.
Девочки росли, а дожди по-прежнему обходили деревню стороной. Тучи, бывало, собирались, и люди преисполнялись надежд, но ни капли не падало с неба вниз, на землю. А по мере того как лето подходило к концу и впереди замаячила долгая голодная зима, тревога в головах у поселян перерастала в подозрения, и они спрашивали себя, что же произошло перед наступлением засухи. Ведь раньше у них было достаточно еды.
Материнское чутье подсказывало женщине, что дочерей следует прятать подальше от пытливых глаз. И ей долго удавалось держать их в безопасности. Но однажды в их дом заглянула соседка с корзиной яиц. В деревне ей не удалось их продать. У матери же куры неслись не так чтобы обильно, а муженек ее любил яичницу. Вот женщина и пригласила соседку на кухню потолковать о цене.
Соседка присела за стол и с любопытством огляделась по сторонам. В глазах ее сверкнула зависть, когда она увидела, что полы на кухне чистые, фартук у матери белоснежный, а щечки у девочек румяные и пухленькие. Малышкам едва исполнился год, а они уже ходили и лепетали звонкими голосками всякую чепуху. Соседка отметила, что та девочка, что постарше, протягивает левую ручку, в то время как младшая тянется правой. А еще она отметила у каждой на гладкой крепкой голени странное родимое пятно, похожее на звезду. И подозрение поползло от ее затылка к макушке, угнездившись в голове. Тут что-то не так; да, действительно, все очень странно.
Соседка не сразу возвратилась домой. Сначала она зашла к кузнецу, который как раз устроился потолковать через забор с трактирщиком. Не прошло и нескольких минут, как на дороге показалась жена верховного старейшины и невольно услышала их разговор. Вообще-то она не любила сплетен, но тут такое дело: одна из соседок установила причину неурядиц в деревне. В прошлом году появились на свет младенцы, похожие друг на друга, как отражение в зеркале. И у обеих родимое пятно в форме звезды, а это, понятно, печать Зверя. Того, кто есть само Зло. Того, кто не пускает к ним дождь.
Отец девочек в тот день только вернулся из полей и вместе с женой сел ужинать, когда их трапезу прервал громкий стук в дверь. По правде говоря, задолго до того, как в дверь постучали, семья услыхала, что к ферме направляется с десяток деревенских. Хозяин озадаченно посмотрел на супругу, а затем взглянул в окно, где уже сгущались летние сумерки. Снаружи, перебивая стрекотание сверчков, доносился приглушенный рокот голосов. Мать двинулась было к двери, но отец коснулся ее плеча, удерживая на месте. Так они и ждали стука в дверь.
На дорожке, ведущей к крыльцу, послышалось шарканье ног. Затем зазвучали чьи-то шаги, и по дереву забарабанили костяшки пальцев. Отец пошел открыть дверь и послушать, что скажут деревенские.
А поселяне рассуждали вполне разумно. Они не винят его, говорили они. Ясно же, что засуха – это ведьмина работа, и они готовы поверить, что сам он оказался ни в чем не повинной жертвой. В конце концов, понятно: будь у него выбор, он не захотел бы рождения дочери, а тем более двух, а уж тем более обеих с отметиной Зверя. Что тут толковать, жена его – ведьма, а двойняшки – это, понятно, отродье Зверя, с которым она нечестиво совокупилась. Теперь у отца, стало быть, есть всего два варианта: либо он выгонит ведьму с потомством из дому, либо его самого изгонят вместе с ними. Деревенские предупредили, что вернутся на рассвете за его решением.
Отец на секунду успокоился. Поселяне не требовали сжечь жену и дочек на костре, забросать камнями или утопить. Но следующая его мысль была менее радостной. Если его с женой и детьми выгонят, они попросту умрут с голоду. Ни одна деревня их не примет, а без фермы он не прокормит семью, к тому же впереди зима. Они умрут медленной смертью, и в каком-то смысле это даже хуже сожжения.
После того как деревенские ушли, хозяин сказал жене, что есть только один выход: ей с девочками придется уйти. Пусть держат путь в лес. Говорят, правда, что там издавна водится всякая нечисть, но он, отец, не верит такой чепухе. А вот соседи верят. Стало быть, ни один злобный деревенский не сунется в лес вслед за ней и девочками. Отец заверил мать, что через пару деньков он разыщет их в лесу и построит им хижину. И потом будет часто приходить и приносить еду и дрова, пока жена с детьми не сможет вернуться домой. Если повезет, сказал он, дожди начнутся задолго до первых морозов. Деревенские поймут, что ошиблись, и все будет забыто.
На рассвете поселяне собрались, чтобы посмотреть, как муж отведет жену и дочек на опушку, туда, где начинается лесная глухомань. Мать шла, согнувшись под тяжестью мешка: она взяла с собой столько пищи и одежды, сколько могла унести, а также острый нож и топор. Кур своих ей пришлось бросить, но на веревке она тащила козу. Отец не посмел поцеловать жену на прощание или обнять детей. Когда мать с девочками вошли в чащу, он повернулся к ним спиной. Одна из деревенских кумушек клялась и божилась потом, что мать, дети и коза исчезли прямо-таки у нее на глазах.
Темен был лес.

* * * 

Первые дни мать дрожала от страха. А девочки были серьезны и послушны, что редкость для таких малышек. Казалось, они понимали, что теперь не время плакать или капризничать. Мать обнаружила сухую пещеру и сложила очаг. Она не смыкала глаз до рассвета. Девочки засыпали под завывание волков. Коза и вовсе не спала.
На пятый день, когда мать уже потеряла всякую надежду, появился отец. Он нашел их по дыму от очага. С собой он принес увесистый мешок с инструментами и гвоздями. Соорудив при входе в пещеру хижину, в которой сквозило из каждого угла, он сказал жене, что должен вернуться на ферму.
Мать держала козу в хижине вместе с дочерьми – волки могли добраться до скотины в любой момент. Коза давала молоко и согревала девочек по ночам, а мать все смотрела на дверь, ожидая, что вот-вот вернется муж и заберет их домой.
Поначалу глава семьи наведывался к ним раз в неделю. Затем стал приходить раз в месяц. При каждом его появлении мать спрашивала: «Ну что же, теперь мы можем вернуться?» Но и после того, как пошли первые дожди и засуха больше не угрожала урожаю, отец говорил, что в деревне
небезопасно, что поселяне ничего не забыли и что он слышал, будто в соседней деревне сожгли ведьму. А когда мать возразила: «Но я же не ведьма», отец только кивнул и пошел прочь.
Девочкам шел пятый год, когда отец совсем перестал приходить. Малышки питались жестким мясом диких уток и пили козье молоко. Мать не раз принималась бормотать себе под нос, что не знает, как они будут жить, если не смогут кормить козу. И с сомнением оглядывалась по сторонам. Дочки изо всех сил прижимали к себе козу. Они лучше будут голодать, чем съедят свою козочку, говорили они.
Мать давно уже перестала смотреть на дверь в ожидании мужа. Во время последних визитов он только оставлял им еду, а к жене он не притрагивался и на детей не смотрел. Когда он совсем перестал приходить, мать задалась вопросом, не умер ли он. Но в глубине души она подозревала другое.
Однажды холодным утром, когда над землей нависло свинцовое небо, мать заперла козу в хижине и без слов повела девочек через лес. Они уже много лет не ходили этой дорогой, но знали ее наизусть. К концу дня, когда небо уже темнело, они подошли к заднему двору фермы – их прежнего дома. Мать постучалась. Дверь открыла пышнотелая краснощекая женщина. Увидев их, она замерла. И тут к двери подошел отец. В глазах его читались удивление и стыд. Он положил руку на плечо краснощекой женщины. И мать поняла, что ее подозрения оказались правдой. Она больше не жена своему мужу, а он больше ей не муж.
Дочери за эти годы привыкли к дикой жизни и лишь оглядывались, стоя в дверях теплого, освещенного огнем в очаге отцовского дома. Но когда до них донесся запах жаркого на плите, у девочек от голода слюнки потекли. Запах преследовал их по дороге к холодной хижине в лесу. С тех пор вкус пищи для них изменился. Теплое козье молоко, удачно пойманная в ледяном серебристом ручье форель, жилистый кролик, зажаренный на огне до черноты с одной стороны и сырой, сочащийся кровью, с другой, – никакая пища не могла больше насытить их желудки. Ноющее чувство неудовлетворенности ворочалось у них в животах, не давая покоя, даже когда они были сыты, даже когда воспоминание о жарком стерлось и девочки уже не могли воскресить в памяти запах пищи, приготовленной на настоящем очаге.
По мере того как дочери росли, крепли и становились неугомонными, мать их слабела. С каждым годом, прожитым в лесу, все ниже опускались ее плечи. Глаза потеряли блеск и помутнели. Пока девочки носились по склонам холмов, лазили по деревьям и ловили рыбу голыми руками, их мать оставалась в темной сырой хижине. Она начала кашлять и больше не сидела, а только лежала на боку. Из горла у нее вырывался хрип, а кожа истончилась и стала совсем прозрачной.
За эти годы девочки все меньше общались с матерью и все больше времени проводили в лесу в обществе друг друга, и все-таки для них стало потрясением, когда, вернувшись однажды вечером в хижину, они нашли мать мертвой. Рядом с ней лежала коза. Животное подняло голову и посмотрело на девочек, в чьих черных волосах застряли комья земли. Сестры неуверенно взглянули друг на друга, и какое-то смутное воспоминание о жизни людей подсказало им, что тело нужно похоронить. Посреди ночи они выкопали в земле глубокую яму. До сестер доносился вой волков и шорох листьев под их лапами. Старшая шикнула, и в ответ раздалось низкое рычание. Но волки не приближались.
Сестры жили теперь одни. Коза укладывалась рядом с ними, как всегда по ночам. Иногда по утрам, когда она тыкалась мордой им в лица, они представляли мать, вспоминали, как она гладила их по голове, целовала в лоб. Неясный протест в самой глубине души перерос в ожесточенность и злобу.
И вот однажды сестры оказались на дороге, ведущей в деревню. Им давно уже не нужно было разговаривать друг с другом. Когда старшая сестра двинулась в направлении фермы их отца, младшая последовала за ней без вопросов. Они дождались темноты и смотрели, как их отец в последний раз заходит к скотине, чтобы проверить, все ли в порядке. Наконец он лег и заснул, пригревшись рядом с женой в теплом доме. И тогда сестры залезли внутрь и открыли настежь двери хлева, отперли курятник. Остальное сделали волки. От отцовского скота ничего не осталось, кроме костей да перьев.
Однако этого сестрам показалось мало, и, чтобы утолить злобу, девочки отправились к другим фермам. Они сняли засовы со всех амбаров, открыли все курятники, после чего взобрались на дерево и оттуда прислушивались к волчьему пиру.
Когда в деревне снова все стихло, сестры удалились в свой лесной дом. Они лежали, не смыкая глаз, до рассвета. За те часы, что они провели в деревне, с ними что-то произошло. В их душах что-то закрылось навсегда, а взамен открылось нечто другое.
На следующее утро сестры почуяли, что в воздухе веет страхом. Запах наполнил их нутро, и им стало тепло, как давно уже не бывало с тех смутных, навсегда ушедших времен, когда малышками они спали в своих кроватках. И тогда они поняли, что пришло время навестить отца.
Солнце едва поднялось над горизонтом, когда в поисках родителя они пошли по его полям. Грязь и опавшие листья вросли в тела сестер, точно собственные кожа и волосы, и они приблизились к отцу почти вплотную, прежде чем он успел в страхе раскрыть глаза. Они встали перед ним – две женские фигуры, будто сотворенные из земли. Рот у него открылся, челюсть отвисла. Старшая сестра вдохнула его ужас, и волоски у нее на руках встали дыбом от удовольствия. Пальцы отца заскребли по груди, словно он жаждал поскорее найти нечто потерянное. А потом он замертво упал на собственное поле, бездыханный.
Младшая коснулась правой рукой лица сестры. Глаза старшей на мгновение почернели, но тут же снова обрели прежний серый цвет.
Старшая взяла за руку младшую, и вместе они пошли искать новую жену отца. Младшая постучала в дверь, и на пороге появилась краснощекая женщина. Ее страх издавал едкий запах, точно прокисшее молоко. Младшая сестра насквозь видела нехитрый умишко краснощекой, чья мелкая душа распласталась перед ней, как тушка на блюде, предлагая пожрать себя, что младшая и сделала. Она поглотила трусливую душу женщины, будто теплый ужин. С женщиной случилось то же самое, что и с ее мужем: пальцы заскребли по груди, словно оттуда вырвали нечто ценное, и она грохнулась замертво на кухонный пол. Младшая сестра взглянула на тело краснощекой женщины, распростертое у ее ног, и почувствовала едва удовлетворенный голод. Сестры вернулись в хижину, но голод только продолжал расти.
На следующий день они дождались, когда наступит глухая темная ночь, и снова пришли в деревню. Подойдя поближе к домам, они с удивлением обнаружили девочку, еще совсем ребенка. Она стояла посреди поля в полной темноте и как будто ждала их. Девочка не была похожа на их отца или краснощекую женщину. Она не испугалась, когда увидела сестер, в ее глазах светилось любопытство. Девочка пробудила в сестрах воспоминания о том времени, когда они сами были детьми в этой деревне. Поэтому сестры решили не трогать девочку, да и остальных детей тоже. Напуганных взрослых – тех, кто обвинял, кто изгонял, кто был старше их самих, – вот кого искали сестры. Тех, чей страх они чуяли в воздухе, будто запах дыма. В каком-то смысле сестры избавляли людей от страха. Они забирали его себе.
Сестры продолжили свое дело, заходя в каждый по очереди дом в деревне. Детей они оставляли спящими в кроватках, а взрослых – мертвыми и выпотрошенными. Вот так сестры похищали то, что не должно быть похищено, оставляя лишь дыру, пустоту, провал в разграбленном теле. Поначалу там появлялась небольшая темная прореха, но со временем она изрядно расширялась. С каждой новой душой провал становился больше и глубже. Но сестры ничего об этом не знали.
Наконец они насытились. Луна опустилась к горизонту, звезды потускнели, и они направились к своей хижине через лесную глухомань, сквозь серебристую листву, едва касаясь ногами лесного покрова, почти паря в воздухе.
Приближаясь к хижине, сестры почуяли кровь, боль и страх, но теперь ощущение не было приятным, и они ускорили шаги. Дверь в хижину была распахнута настежь. Вероятно, старая коза ночью задела ее, и дверь открылась. Большая лужа крови заливала то место, где животное часто лежало в солнечные дни. Тело утащили волки.
Старшая сестра ничего не почувствовала. У младшей мелькнуло воспоминание о том, что именуется печалью, но оно тут же изгладилось в памяти. Отныне они уже не были ни девочками, ни женщинами. Они превратились в нечто другое. Как оказалось, они могли довольствоваться самой малостью пищи и воды. В мире столько боязливых, робких душ, только и ждущих, чтобы их сожрали. И сестрам лишь оставалось вдохнуть их в себя.
Сестер звали Анжелика Бенедиктаи были они пожирателями душ.

Часть 1
Придет он в ночь

Глава 1

Ночи для Алис тянулись бесконечно.
По вечерам всегда происходило одно и то же. Мать купала дочку и надевала ей через голову ночную рубашку. Она заботливо укутывала Алис в льняные простыни, а сверху укрывала шерстяным одеялом, чтобы беспокойные ручки и ножки Алис не могли даже шевельнуться. Потом на Алис опускалась безмолвная темнота, а сон все не приходил.
Алис с тоской смотрела, как мама выходит из комнаты. Та оборачивалась и улыбалась ей, а потом плотно закрывала за собой дверь, отрезая Алис от потока света из теплой кухни. Девочка представляла, как отец греет ноги у очага, во рту у него трубка. Алис лежала в кровати, прислушиваясь к звукам, раздающимся в доме: тихому разговору родителей, звяканью посуды, шагам по деревянному полу.
А потом наступала тишина.
Алис слышала дыхание родителей. Мама легонько сопела, папа храпел и постанывал.
Алис уже исполнилось семь лет, и сколько она себя помнила – всегда было так. Ночь внушала ей ужас.
Если бы только ей позволили встать с кровати. Именно потому, что она не могла отсюда выбраться, заснуть никак не удавалось. Ей было велено лежать тихо и засыпать, а Алис больше всего хотелось сделать наоборот. Поэтому глаза ее оставались широко открытыми. У нее не было ни братьев, ни сестер, и она не знала наверняка, но ей говорили, что она странная, не такая, как все, потому что любой ребенок в положенное время засыпает. А Алис не могла.
И она решила, что сегодня все будет по-другому. В эту ночь, как только послышатся сопение и храп, она сбежит из страшного ночного плена. Ночь будет принадлежать ей.
Для верности Алис выждала довольно долго после наступления тишины. Наконец она опустила ноги на холодный деревянный пол. Лето подходило к концу, близилась пора сбора урожая, и хотя днем еще было тепло, ближе к ночи в воздухе уже пахло осенью. Девочка нашла шерстяные чулки и ботинки, шерстяное пальтишко. Она уже не маленькая и сама знает, что надевать. Мама не зря называет Алис разумной.
Но сейчас Алис вела себя далеко не разумно. Сегодня не самая подходящая ночь для прогулок, она понимала это, но ничего не могла с собой поделать. Она давно придумала план и слишком долго дожидалась, когда наконец сможет освободиться от бесконечного заключения, поэтому больше не станет терпеть. Она не может и не будет ждать. И пусть прошлой ночью случилось несчастье с фермером и его женой, а накануне волки сожрали всех кур, коз и лошадей. Алис было жаль маминых курочек. Они были такие мягкие и теплые, когда сидели у нее на коленях. И они несли такие вкусные яйца.
Алис слышала, как мать с отцом говорили между собой о фермере и его жене, тех самых, которых нашли мертвыми. Они жили на окраине деревни, совсем рядом с лесом. Мама сказала, их обнаружили только потому, что пошли спросить у фермера, не знает ли он, почему такое произошло со скотиной. И еще мама сказала, что во всем этом смертоубийстве повинна ведьма и что в том доме раньше как раз жила ведьма с дочерьми-близнецами. Тогда папа сказал, что, если человек однажды женился на ведьме, вторая жена не обязательно тоже будет ведьмой. Мама возразила, что так, скорее всего, и получилось, иначе почему фермер умер? И разве мамины задушенные цыплята не служат доказательством, что их всех наказали за грехи этого человека и за то, чем они с женой занимались втихомолку, пока никто не видит? Тут папа бросил на маму взгляд, и мама поняла, что Алис слушает, и дальше… сразу молчок.
Алис стоило бы бояться волков и ведьмы, вышедшей замуж за фермера, но не тут-то было. Вообще-то, Алис никогда ничего не боялась. Из колыбельных ей больше всего нравились самые жуткие. Про Зверя, который сожрет душу и ничего не оставит, кроме кожи и костей. Алис обожала эти песенки. Когда ее подружка Гэнор начинала визжать от страха, зажмуривала глаза и закрывала уши руками, Алис только смеялась и продолжала петь. А потом обещала Гэнор, что больше не будет, и как только та, поверив Алис, опускала руки и открывала глаза, тут же продолжала:

Спишь ты сладко, а в дверях
Зверь стоит и ждет.
Открывай, пусть он зайдет.
Мать слезами изойдет…

Алис выбралась из комнаты и еще раз прислушалась к доносящемуся из комнаты родителей дыханию. Она миновала кухню и выскочила наружу через заднюю дверь, не давая себе задуматься и пойти на попятную.
И вот вокруг холодный влажный воздух. И небо… Какое небо! Оно полным-полно звезд!
Алис уставилась вверх, ощущая, как небо притягивает ее, поднимает над землей. Она повернулась, чтобы посмотреть в другую сторону, захватить ту часть небосвода, которая ускользала от взора, даже если сильно запрокинуть голову. Как хорошо быть свободной. Все в деревне спят, а она, Алис, даже не пыталась заснуть. Если проводить так каждую ночь, думала она, страх наверняка уйдет.
Но в тесном заднем дворике Алис по-прежнему словно в ловушке. Сзади высится их дом, с обеих сторон подступают хлев и курятник. А впереди, в темноте, знала она, стоят дома соседей. Чего ей на самом деле хотелось, так это оказаться на пустом поле, чтобы со всех сторон, куда ни погляди, простиралось море высокой травы. И Алис знала, где есть такое поле. Нужно просто выйти на дорогу, ведущую из деревни, и там оно и будет, огромное и широченное, ограниченное только лесом, который еще больше поля.
Ноги сами несли ее сквозь темноту. Алис раскинула руки, и струи ночного воздуха омывали ее со всех сторон. Она была одна, но не одинока.
И вот оно, поле. Она вступила на него. Длинная трава цеплялась за подол, колола и щекотала ноги даже сквозь чулки. Зато вокруг больше не было ничьих жилищ. Добравшись до середины поля, Алис снова посмотрела вверх. Теперь небо превратилось в бескрайнюю перевернутую чашу. Звезды сыпались оттуда прямо на Алис, словно зернышки света. Она раскрыла глаза как можно шире, чтобы поймать каждый огонек.
И тут она почувствовала – еще до того, как смогла их увидеть, – появление женщин.
Не то чтобы от них исходили какие-то звуки. Наоборот, именно отсутствие малейшего звука привлекло внимание Алис, ощущение присутствия бестелесных сущностей. Но у них были тела, она их видела. Этих женщин. Они состояли из земли и листьев и плыли сквозь траву. Они смотрели на Алис огромными серыми глазами, сверкающими даже в темноте, будто внутри у них горел огонь.
Но Алис по-прежнему не испытывала страха. Только любопытство. Ни разу прежде она не видела таких женщин. Они были не из поселян – во всяком случае, не жили ни в одной из известных Алис деревень. Но и кочевницами не выглядели. У кочующих торговцев чудной вид, но эти женщины были еще чуднее. Пожалуй, решила Алис, они скорее похожи на деревья, чем на женщин.
А они уже приблизились к ней, встали совсем рядом, по обе стороны от Алис, и каждая положила руку из земли и глины ей на плечо. Женщины были такие тонкие, хоть ростом и повыше Алис, что она поняла: никакие они не женщины. Они еще девочки. Старше Алис, но ненамного. И уж точно не ровесницы ее мамы.
– Как тебя зовут? – Вопрос задала только одна из девочек, а похоже было, будто обе произнесли эти слова.
Алис ощутила, как в нее через плечи проникает некая сила, трепещущая нить, связывающая руки девочек.
– Алис, – сказала одна.
– Алис, иди спать, – проговорила другая.
Перед глазами Алис что-то мелькнуло, будто задернули занавеску. Ну уж нет, подумала Алис, ей нужно совсем другое. Она заставила занавеску снова подняться, открыв глаза еще шире.
– Я не хочу спать, – заявила она.
– В ней нет страха, Бенедикта. – Одна из женщин-девочек втянула ноздрями воздух вокруг Алис. Точно так же ее обнюхивала собака Гэнор.
– Да, никакого страха, Анжелика.
Бенедикта. Анжелика. Алис ни разу в жизни не слышала таких имен. Красивые, подумала она. И была какая-то особенная красота в этих женщинах-деревьях с совиными глазами, в их длинных темных волосах, переплетенных с ветвями и листьями.
А потом женщины-девочки исчезли. Так же внезапно, как появились, они растаяли во тьме поля, растворились в далекой точке в неведомом для Алис направлении.

Глава 2

Алис проснулась в траве; волосы и одежда намокли от росы. Небо над головой было ярко-синим. Ранним утром она нередко дремала. С рассветом как раз вставали мать с отцом, небо чуть светлело, и Алис без труда засыпала, зная, что мир вокруг нее очнулся от сна. Но ни разу ей не случалось спать так долго, и она рывком вскочила, зная, что ее уже ищут.
Она побежала к дороге. Ночью, когда она пришла на поле, путь не показался ей долгим, но сейчас она видела, что дом далеко. Очень далеко. Она запыхалась, ей стало трудно дышать. Алис слышала только стук собственного сердца и свое дыхание, и внезапно до нее дошло, что такого не может быть. В этот час в деревне кипит жизнь, грохочут колеса проезжающих телег, гулко звенит молот кузнеца, кричат женщины, подзывая детей, перекликаются друг с другом мужчины. Но сейчас ничего не слышно. Даже птичий щебет смолк. Над деревней нависла абсолютная тишина, гораздо глубже и полнее той, что окружала Алис во время ее долгих бессонных ночей.
Она остановилась, потому что больше не могла бежать, и тут кое-что услышала: у нее за спиной стучали колеса вроде тех, что бывают у фургонов кочующих торговцев. Алис резко повернулась и увидела крытую повозку, запряженную двумя серыми лошадьми, которыми управлял какой-то человек.
На нем была шляпа с широкими полями, надвинутая по самые брови; длинные рыжие волосы развевались за плечами, как крылья птицы. Повозка направлялась в сторону ее деревни ГвенисУвидев Алис, возница натянул поводья, и лошади остановились.
– Здоро́во, девчушка, – сказал человек в шляпе. – Далековато ты забрела от дома.
– Ага, – откликнулась Алис. – Но теперь уже бегу назад.
– Нет смысла бежать. Забирайся в фургон, я тебя довезу. Только дорогу укажи.
Алис подошла к повозке и посмотрела на седока. Глаза у него были темно-зеленые, как мох, волосы рыжие, а в бороде мелькали седые пряди. Он улыбнулся. Лицо у него было доброе, на такое приятно смотреть.
– Ага, хорошо, – ответила девочка.
Возница протянул ей руку, и она устроилась рядом с ним на сиденье.
– Меня зовут Алис, – сообщила она.
Человек приподнял шляпу:
– А я Паул, красавица Алис.
Тут девочка улыбнулась. Какой славный человек. Приятно, когда тебя называют красавицей. Будто в сказке.
– Мой дом вон там, третий слева, за кузницей, – объяснила Алис. – Мама и папа наверняка ужасно тревожатся за меня, поэтому я хотела бы попасть домой как можно быстрее, если ты не против.
Паул кивнул и подмигнул ей, как будто у них появился общий секрет.
Когда они подъехали ближе, Алис стало не по себе. Она уже не знала, чего боится больше – гнева мамы с папой или этого странного колдовского безмолвия, будто накрывшего всю деревню.
– Странные дела, а? – заметил Паул. – Как-то уж очень тихо.
– Ага, – согласилась Алис. – Это, наверное, потому что вся скотина у нас умерла, вот и все.
Рыжие брови Паула поползли вверх.
– Так-таки и вся?
– Ага, пришли волки и съели всю живность.
Паул присвистнул:
– Вот дела! Неудивительно, что здесь так тихо. – Он покачал головой: – Никогда не слышал ничего подобного. А разве двери в хлевах не были заперты? И в курятниках?
– Были-были, – ответила Алис.
– Тогда как же, по-твоему, волки добрались до скотины?
– Верховный старейшина говорит, что это работа Зверя, – пояснила Алис.
Паул задумчиво посмотрел на нее:
– Никогда не встречал волка, который исполнял бы приказы. А ты?
Алис покачала головой:
– Я вообще ни одного волка в жизни не встречала.
– Ни разу? Тогда я вот что тебе скажу: не бывает такого, чтобы волк взял и открыл дверь хлева. – Тут Паул прищелкнул языком: – Ох, моя Бети меня не похвалит. – Он бросил взгляд на Алис и добавил: – Бети – это моя жена.
– С чего же ей злиться на тебя?
– Раз в Гвенисе пала вся живность, народ тут наверняка приуныл, а унылым людям не до покупок. Я ведь торговец, моя красавица, и мне надо продавать свой товар. Этим я зарабатываю на хлеб. А если я вернусь домой, в Лэйксс пустыми руками… ну, я уже сказал, моя Бети устроит мне головомойку.
– Вот как, – протянула Алис.
Все это мало для нее значило. Она знала, что до Лэйкса очень далеко и народ там живет странный. Тамошние обитатели забавно одеваются и не расчесывают волосы. Слышала она про них и другие вещи, о которых взрослые говорили вполголоса, себе под нос, когда думали, что их не слышат. Вещи, которых Алис толком не понимала. Но сейчас она только и мечтала попасть домой. Ей ужасно хотелось пи́сать, и чем больше она думала о том, что скажут мама и папа, тем больше боялась, что не сдержится и помочится прямо в повозке.
– Приехали, – сказала наконец Алис. – Это здесь.
Паул подъехал к самому крыльцу, но Алис внезапно расхотелось вылезать из фургона. Ей вдруг стало ясно, что в дом лучше не входить. Острое предчувствие, возникшее глубоко внутри, придавило ее к сиденью.
– Хочешь, я пойду с тобой, дочка? Чтоб тебе полегче было с мамкой-папкой?
– Ага, – сказала Алис. – Наверное.
Но на самом деле Алис хотела совсем другого. Она хотела оставить все как есть, а в дом не заходить совсем. Но Паул уже выбрался наружу и снял ее с повозки, а потом постучал в дверь дома.
Ответа не было.
Он снова постучал, потом еще раз, уже громче. Так громко, как никогда не стучат, если рассчитывают, что дома кто-то есть и стук услышат. Но ответа опять не было.
– Что ж, почему бы не зайти, – сказал Паул, толкнул дверь, и они вошли внутрь.
В доме было тихо. И холодно. Алис поежилась. Кухня пуста, огонь в очаге не горит. Солнечный свет бьет в окна, яркий и холодный. Все не так, как должно быть. Алис почувствовала, что Паул тоже заробел.
Растерянно улыбаясь, он предложил:
– Ну что ж, девчушка, давай-ка ты подождешь здесь, а я пойду посмотрю.
– На что посмотришь? – спросила Алис.
Паул открыл было рот и снова закрыл его. Потом опять открыл:
– Посмотрю, что к чему.
Алис села на стул у кухонного стола и принялась ждать. Она глядела сначала на дрова в очаге, потом на следы чайных чашек на столешнице, на длинные бороздки от ножа.
Она прислушивалась к шагам Паула, неторопливым и уверенным. Вот открылась дверь, снова шаги, затем тишина, а дальше раздался и повис в воздухе один-единственный звук – полукрик-полувздох. Алис вскочила и побежала на звук.
Паул стоял у кровати ее мамы и папы, и Алис увидела, что они оба лежат такие же неподвижные, как и всё вокруг. И она поняла, что родители умерли. Она уже видела такое, когда умер старый пес ее подруги Гэнор, и они нашли его тогда под задним крыльцом. Есть в мертвых нечто такое, что отличает их от живых.
Алис не издала ни звука, но Паул все равно дернул головой в ее сторону:
– Нет, дитя. Нет-нет. Нельзя тебе смотреть.
Алис метнулась мимо него и схватила мамину холодную руку. Но это больше не была мамина рука, и это была не мама. Мама ушла, осталось лишь тело, из которого вынули все важное. Остались только оболочка и тлен. В голове у Алис громко и настырно зазвучала страшная колыбельная, которую она тут же поклялась больше не петь никогда в жизни:

Там, в лесу, таится Зверь.
Он в твою заходит дверь.
Съест тебя, пока ты спишь,
Кожу выбросит в камыш.

Глава 3

Паул пытался уговорить Алис подождать в фургоне, пока он сходит за помощью, но она не соглашалась. Девочка крепко вцепилась в его руку, и он так же крепко ее держал. И они отправились вместе.
Паул постучался в первый же дом. Потом еще раз и еще. Алис не знала, как себя вести, но ощущала его страх. У нее в душе был один только холод, ее била дрожь, и стучали зубы.
Потом послышалось шарканье шагов за дверью, и Алис через кожу руки ощутила облегчение Паула.
Открыла им Инид. Ей было пятнадцать лет – почти взрослая по сравнению с Алис. Инид вышла в одной ночной рубашке; спутанные волосы спускались по плечам. Она по-детски терла глаза кулаками.
– Прошу прощения, – сказала она и смутилась, как будто сама не знала, за что просит прощения, но чувствовала мучительную неловкость.
– Где твои мать и отец? – спросил Паул.
– Они… – Инид замолчала и оглянулась, а потом снова посмотрела на Алис и Паула.
– Дитя! – Паул говорил слишком громко. – Что-то случилось? Все ли обитатели дома благополучны?
Вид у Инид был очень странный, но Алис поначалу не могла сказать, в чем тут дело. И вдруг до нее дошло. Гордость Инид, ее глаза, были светло-голубого цвета, как небо на рассвете. Но нынче утром их поглотила чернота, голубизна осталась только тоненькой каймой, окружающей бездонные черные зрачки. Инид молча смотрела на Паула, и он прошел мимо нее в дом, таща Алис за собой.
На кухне он остановился и повернулся к Алис:
– Дитя, на этот раз послушай меня. Останься здесь, а я пойду посмотрю.
Алис не стала спорить, у нее не было никакого желания возражать. Она обернулась. Инид стояла посреди кухни, но будто не понимала, где находится. Тогда Алис вспомнила о сестрах и брате Инид. Словно надеясь увидеть их сквозь толщу перекрытий, она подняла взгляд к потолку, потом подошла к Инид и взяла ее холодные руки в свои. Инид такая большая, а она, Алис, такая маленькая. Но ей невыносимо было оставаться единственной неспящей в деревне, если не считать Паула. И потому она сделала то единственное, что пришло ей в голову. Алис отыскала кувшин с водой – такие найдутся в любой кухне, – а потом опрокинула его прямо на Инид.
Девушка взвизгнула и отряхнулась, и когда Алис снова взглянула ей в глаза, оказалось, что они снова голубые, а не черные. И Алис сразу почувствовала себя не так одиноко.
Инид протерла глаза и уставилась на Алис так, будто впервые ее увидела.
– Мои родители, – проговорила девушка. – Где они?

* * * 

Они были мертвы, как и родители Алис. И в каждом доме, куда они заходили, было то же самое. Паул больше не пытался стучать, он сразу проходил в дверь и видел одинаковую картину. Все дети до пятнадцати лет были живы и спали глубоким сном. А их родители, старшие братья и сестры, тетушки и дядюшки, бабушки и дедушки… все были мертвы. Выпотрошены. За одну ночь Гвенис стал обителью сирот и пустых оболочек.
Инид оставила брата и сестер спать, но попросила Паула разбудить Мадога, ее пятнадцатилетнего суженого. Очнувшись, Мадог тоже оставил двух младших сестер в кроватях, а сам пошел вслед за Паулом и Инид. Они расположились на кухне в доме Алис. Паул притих, и дети тоже. Напуганные, Инид и Мадог крепко держались за руки, сама Алис не выпускала ладонь Паула.
Теперь девочке стало по-настоящему страшно. Поначалу, когда она увидела маму и папу в постели, охладелых, мертвых, ей показалось, что сильнее пугаться уже некуда. Но страх только ширился, по мере того как солнце поднималось выше и заливало деревню беспощадным ярким светом. Когда проснулась Инид, а за ней Мадог, ей стало чуточку спокойнее, но теперь, видя их смертельный ужас, девочка боялась еще больше. Как и Паул.
Он рассадил их на кухне в доме Алис и принялся шагать взад-вперед. Громко топая, он пересек кухню, остановился, поднял голову и посмотрел на потолок. Все так же топая, он вернулся обратно, покачал головой. Потом взглянул на детей.
– Ничего не попишешь, – начал он. – Вам придется позаботиться друг о друге, пока я съезжу за помощью.
– За помощью? – переспросил Мадог. – Но ближайшая помощь может прийти только из Дефаидаа дотуда два дня пути.
До сегодняшнего дня Алис считала Мадога взрослым мужчиной: на подбородке у него уже выросла золотистая щетина, руки и плечи окрепли от постоянной работы в полях. Но теперь глаза у него по-детски округлились.
– Ага, знаю, – кивнул Паул. – Но у меня только маленький фургончик, а тащить за собой пешком столько детишек до самого Дефаида я не могу. Половина потеряется в дороге. Вас ведь на всю деревню не меньше пятидесяти наберется, а?
Мадог не ответил, только кивнул.
– А что делать с малышами? – спросила Инид. – Как мы сумеем позаботиться о них? Тут не меньше десятка тех, кому еще двух лет не исполнилось. Не считая трех-, четырех– и пятилетних. Они же без взрослых с ума сойдут от страха.
Паул почесал рыжую с сединой бороду.
– Тут ты права, – признал он. Потом глаза его прояснились. – А вы не будите их.
– Не будить? – повторила Инид. – А вдруг они сами проснутся? И первым делом обязательно спросят: «Где мама и папа?» Вдруг они начнут плакать и просить молока, которого у меня нет?
– Дитя, у меня нет ответов на твои вопросы, но вот что я тебе скажу. На вас, детки, напустили злые чары. Думаю, если малышей не будить, сами они не проснутся. Оставьте их спать, и будем надеяться на лучшее. Здесь, – Паул очертил рукой круг в воздухе, – случилось некое зло. И чем раньше я вас отсюда вытащу, тем спокойнее для вас. И самый скорый способ я вижу в том, чтобы мне одному съездить в Дефаид и привести с собой побольше людей, чтобы они вывезли отсюда спящих детишек.
Тут подал голос Мадог.
– А что делать… с телами? – произнес он без всякого выражения, будто пытался отстраниться от собственных слов и того, что за ними стояло.
– Закройте двери и оставьте все как есть, – велел Паул. – Будем надеяться, погода будет прохладной. – И он уставился в пол, словно нашел там нечто интересное.
Алис повернула голову и посмотрела сначала на Мадога с его круглыми глазами, потом на побледневшую Инид.
Затем подняла взгляд на Паула и быстро приняла решение:
– Я еду с тобой.

Глава 4

Паул попытался уговорить ее остаться с Инид и Мадогом, но Алис намертво вцепилась в него, зная, что ему не хватит духу ее оттолкнуть. Так оно и вышло: он только попросил ее собрать вещички, да поскорее.
Солнце стояло уже высоко, когда они тронулись в путь, и Паул предупредил, что поедет без остановок, разве что даст лошадям передохнуть, но не дольше, чем необходимо. Он говорил, а сам всматривался в глубь леса по обе стороны дороги. Алис проследила за его взглядом, блуждающим между деревьев. Она плотнее завернулась в мамино пальто – в последний момент перед уходом она стащила его с крючка на кухне. Пальто пахло мамой и немножко завтраком.
Через несколько часов Паул остановил повозку у ручья, протекавшего неподалеку от дороги, чтобы напоить лошадей. Порывшись в мешке, он достал немного вяленого мяса, кусочек сыра и яблоко и протянул Алис. Девочка устроилась на камне, а торговец присел на пень, но вскоре снова поднялся, поглядывая то на нее, то на непроницаемый лес у нее за спиной.
Паулу было не по себе, хотя Алис позабыла собственные страхи, как только мертвая деревня скрылась из виду. Вместо этого на душу легла тяжесть, будто девочка тащила камень, такой огромный, что даже идти трудно. Но страх Паула вновь разбудил ее тревоги. Вдоль позвоночника побежали щекочущие мурашки, словно кто-то провел ей ногтем по спине.
Алис доела яблоко и поскорее вскочила с камня. Паул уже сидел в фургоне, ожидая ее. Он помог девочке залезть внутрь, и они тронулись. Вечерело, солнечный свет потускнел, и Паул неустанно всматривался в лес, вертя головой то влево, то вправо, как настороженная птица.
Почувствовав взгляд своей спутницы, Паул встряхнул головой и улыбнулся:
– Нечего бояться, красавица Алис. Скоро мы доставим тебя в Дефаид, где ты будешь в тепле и безопасности.
Алис уже достаточно хорошо понимала взрослых, чтобы различить, когда они говорят вещи, в которых сами не уверены.
– А что ты там, в лесу, все время высматриваешь?
Паул зыркнул на нее и поднял глаза к небу, будто ища поддержки у пролетающей вороны. Потом он засмеялся, но без особого веселья.
– А сама-то как думаешь, девчушка? – спросил он мягко, без раздражения. – У меня нет своих детей, а ты, по-моему, слишком маленькая, чтобы слышать такое, но родители твои умерли. И в этом лесу я высматриваю то, что убило их. Думаю, ты и сама догадалась, Алис, ты ведь смышленая малышка и все схватываешь на лету. И в Дефаиде тебе лучше держаться настороже. Глазки открой пошире, а рот запри на замок, дитя. И никаких разговоров о том, что таится в лесу. Это мой тебе главный совет.
Торговец кивнул ей и снова перевел взгляд на лошадей и дорогу впереди, давая понять, что разговор окончен.
– А что таится в лесу?
Паул снова закатил глаза:
– Разве я только что не предостерегал тебя, дитя, насчет подобных разговоров?
– Ага, предостерегал, но мы же еще не в Дефаиде.
Паул издал короткий восхищенный смешок:
– Вот хитрющая девчонка! В жизни таких не встречал. – Потом его лицо снова стало серьезным. – Должен сказать, я бы тоже гадал, что к чему, случись такое с моими старика ми. – Он глянул на девочку, будто прикидывая, придется ли ей впору новое платье. – Только имей в виду, я сам толком не знаю, потому что слышал лишь всякие пересуды. Сплошные байки, больше ничего. Но сдается мне, к твоим родителям и всем остальным наведались… короче, их навестили пожиратели душ.
Едва он произнес эти два слова – «пожиратели душ», – сердце у Алис екнуло. Ведь так и выглядели мама с папой, будто из них вынули душу. А тело бросили за ненадобностью.
– Кто они такие? – спросила она.
Паул покачал головой:
– Много про них ходит толков. Всякие старые сказки времен моего детства. Такие рассказывают детям на ночь, чтобы смирно лежали в кроватках. Мои мамаша с папашей пугали меня ими, когда я был малышом, а сами, наверное, слыхали от своих родителей. Говорят, будто пожиратели душ – это демоны. Будто Зверь сотворил их из грязи для темных дел. Будто они вырывают людские души и приносят их Зверю, обрекая на вечные муки.
Алис вспомнила дорогих маму и папу, от которых остались только пустые оболочки. И подумала об их драгоценных душах, попавших в жуткое место, где страшно и больно. Она дрожала под маминым пальто. А маме не холодно без него? Ду́хи могут замерзнуть?
– Ты думаешь, так и случилось с моими мамой и папой? Пожирательницы душ унесли их к Зверю?
Паул мотнул головой в ее сторону, открыл рот и сморщился в гримасе:
– Нет-нет, дитя. Ничего такого. Твои мать с отцом просто умерли. Их страдания закончились. Я не верю в эту чушь. Как и в то, что волки могут открыть дверь в хлев.
– А во что же ты веришь?
– Дитя, я верю в землю под ногами и в небо над головой, в то, что я хочу есть, когда наступает время ужина, и хочу спать, когда пора ложиться в постель. Все остальное – лишь сказки, и больше ничего.
Алис сощурила глаза, глядя на Паула. Ей не приходилось видеть взрослого, который честно признается, что о многом он знает так мало.
– Но ты веришь в пожирателей душ. Так сам сказал.
Паул помолчал, подбирая слова.
– По правде говоря, Алис, до сегодняшнего дня я сомневался. Но если вспомнить, что произошло с этими бедолагами в вашей деревне… Тут дело нечисто. Не болезнь их унесла; не волки, не холод или голод умертвили их в собственных постелях.
И тут, впервые с прошлой ночи, Алис вспомнила о женщинах-деревьях. Непонятно, как она могла забыть о них, однако же забыла. На ум пришли слова Паула, что пожирателей душ сотворили из грязи и зла.
И правда: тела тех женщин-девочек были как будто слеплены из земли, а волосами им служили листья деревьев. А вдруг они и ее заколдовали, как детей, спящих в Гвенисе?
– По-моему, я видела их той ночью, – сказала она. – Пожирательниц душ.
И Алис рассказала Паулу о женщинах-девочках, об их словах и прекрасных именах. Анжелика и Бенедикта.
Пока она говорила, челюсть у Паула отвисла, и он вдруг так резко натянул вожжи, что Алис чуть не свалилась на пол фургона. Торговец схватил ее за плечи:
– Не рассказывай о них ни единой живой душе. Обещай мне, Алис. Никто в Дефаиде не должен этого знать. Ты меня поняла?
Он так рассвирепел, что Алис решила: теперь можно наконец заплакать. До сих пор девочка не проронила ни слезинки, хотя знала, что такое поведение выглядит странным, ведь она совсем маленькая. Инид плакала. Даже Мадог вытирал слезы. А Алис нет, ни разу. Но теперь, думала она, пожалуй, пора. Ведь мама с папой умерли, а она едет в чужую деревню с чужим человеком, который вдруг страшно разозлился на нее за то, что она видела своими глазами. А может, она сама виновата в смерти мамы с папой? Может, ей следовало догадаться, что те женщины злые? Поднять крик?
– Прости меня, – с трудом выдавила Алис и залилась горькими слезами.
Она рыдала, пока в животе не стало так же больно, как и в сердце. Все это время Паул обнимал плачущую девочку, прижимал к груди ее головку и гладил по волосам, бормоча слова утешения. Наконец Алис затихла.
– Это я прошу прощения, – сказал ей торговец. – Я не сержусь на тебя, дитя, и тебе не за что извиняться. С тобой произошло нечто ужасное, и я прослежу, чтобы о тебе позаботились. Во всем Биде не найдешь лучшего места для тебя, чем Дефаид. По крайней мере, там будут Инид с Мадогом и все остальные дети, которых ты знаешь. Да и сами поселяне будут хорошо с вами обращаться. Но одно ты должна знать о Дефаиде. Там не любят тех, кто устроен по-другому. И всего непонятного тоже не любят. Если они решат… как бы сказать помягче? Если им покажется, что ты хоть как-то связана с пожирателями душ, они обернут это против тебя. На тебя ляжет пятно позора. А я тебе такой судьбы не желаю, дитя. Поэтому послушайся меня, и пусть эта история останется между нами. Я унесу ее с собой в могилу, и ты сделаешь то же самое. Договорились?
Алис, уткнувшись носом в его грудь, кивнула. Ей было всего семь лет, но она уже понимала, что́ Паул имел в виду под пятном позора. Она слишком хорошо помнила проповеди верховного старейшины о Звере, который выискивает слабые души и сбивает их с пути истинного. И если на тебе печать Зверя, уже не отмоешься. Ты отмечен. Знать бы еще, как выглядит эта печать.
Паул отпустил ее, и Алис сразу же заскучала по теплу его рук. Она выпрямилась на сиденье рядом с торговцем, и они потихоньку двинулись дальше.

* * * 

Они ехали всю ночь. Паул уговаривал Алис поспать в глубине фургона, но она отказывалась, настаивая, что ей лучше рядом с ним. И все же она заснула, а когда проснулась, оказалось, что она свернулась клубком, как собачонка, у ног торговца, а небо уже порозовело. Наступал рассвет.
Паул объяснил Алис, что отведет ее к верховному старейшине Дефаида и расскажет о том, что случилось в Гвенисе, после чего старейшина наверняка отправит людей и фургоны за оставшимися детьми. Когда они проезжали через близлежащие фермы, Алис обратила внимание, как аккуратно они выглядят: все одинаково побелены, у всех каменные ограды.
Прежде Алис еще не бывала так далеко от дома, но больших отличий по сравнению с родной деревней не обнаружила. Только у местных по-прежнему был скот, а дети жили с родителями. По сравнению с обезлюдевшим Гвенисом здесь стоял неумолчный шум.
Дома теснились друг к другу, и все они располагались в основной части деревни, там, где обитали лавочники и мастера. Здесь же стояли школьное здание, побольше размером, чем в Гвенисе, и массивный молитвенный дом, тоже побеленный, с широкими двойными дверями. Алис с любопытством озиралась вокруг, но в первую очередь она заметила, что взгляды всех местных жителей обращены на нее. Казалось, каждый из прохожих, будь то мужчина, женщина или ребенок, провожал их с Паулом пристальным взором. Никто не улыбался. Алис затошнило. Съеденный завтрак комом стоял в горле. Когда Паул остановил лошадей перед молитвенным домом, она потянула его за рукав.
– А можно, – горло у нее пересохло, и она могла только шептать, – я поеду с тобой в Лэйкс?
Но Паул не слышал ее. Он уже спрыгнул на землю и начал привязывать лошадей. Алис не хватило сил повторить вопрос. Она слишком боялась отказа. Торговец протянул руки и перенес девочку вниз. Алис слегка пошатывалась – за время долгой поездки в трясущемся фургоне ноги отвыкли от твердой почвы. Глаза местных были устремлены на них со всех сторон, и вот появились мужчины в черных балахонах с белыми воротничками и в шляпах. Старейшины – такие же, как у них в Гвенисе, только выше ростом, и одежды на них еще чернее, а воротнички еще белее. Паул принялся рассказывать о том, что видел, и тогда голоса зазвучали громче, а их с Паулом вместе с толпой внесло в двери молитвенного дома. К ним подошла женщина в черном платье с белым накрахмаленным фартуком. Она схватила Алис за руку и потащила ее прочь от Паула. Алис потянулась к нему, но торговец улыбнулся ей и сказал:
– Дитя, иди с мистрис Фаган, я найду тебя позже.
И Алис послушалась. Вместе с чужой женщиной, державшей ее за руку, она пошла к другой чужой женщине, которая жила в дальнем конце деревни, в каменном доме на краю большого поля. Рядом росло огромное дерево – самое большое из всех, что Алис видела в жизни.
Алис посадили за кухонный стол в доме второй чужой женщины и дали стакан молока и кусок хлеба с маслом и медом. От вида пищи девочку снова затошнило, но она заставила себя пить и есть, потому что мама неизменно требовала съедать все, что дают.
Пока Алис жевала и глотала угощение, обе женщины прошли по коридору в маленькое, примыкающее к кухне помещение, где принялись шептаться, время от времени поглядывая на Алис. Затем они вернулись на кухню.
У мистрис Фаган было круглое лицо с круглыми же темными глазами, курносый нос и слишком маленький рот. Она не понравилась Алис. Вторая женщина, в чьем доме они сейчас находились, была худая и остроносая, с темными волосами, гладко зачесанными назад. Ни одной мягкой линии, не то что у мамы Алис.
– Меня зовут мистрис Аргайл, – произнесла остроносая женщина. – И теперь ты будешь жить здесь. – Она осмотрела Алис с ног до головы, как будто выискивая то, чего нет. – Ты не захватила с собой никакой одежды?
– Захватила, ага, – ответила Алис. – Она у Паула.
Мистрис Аргайл взглянула на мистрис Фаган.
– Это торговец, который привез ее сюда, – пояснила мистрис Фаган. – Девочка о нем говорит.
Мистрис Фаган посмотрела на Алис.
– Надо забрать у него вещи перед отъездом, – решила она. – Пойду прослежу.
Алис проводила глазами мистрис Фаган, раздумывая, не следует ли поправить ее. Можно сообщить, что на самом деле Алис не останется здесь, а уедет вместе с Паулом в Лэйкс. Но она понимала, что нет смысла перечить. Сразу видно, что мистрис Фаган не из тех, кто позволит ребенку высказывать свои желания. Поэтому Алис решила подождать, пока Паул не вернется за ней.
Мистрис Аргайл уселась напротив девочки.
– У тебя хороший цвет лица, – заявила она.
– Цвет лица?
– У тебя румяные щеки, и ты не похожа на больную. Вообще-то, тебя поэтому и привели ко мне. Я ведь знахарка и повитуха. У вас были такие в Гвенисе?
Алис кивнула и добавила:
– Я не больна.
– Сама вижу, не слепая. – Женщина отвела взгляд, и Алис поняла, что мистрис Аргайл не нравится смотреть ей в глаза. – А теперь ешь, раз ты не больна.
– Простите меня, – пробормотала Алис, – но я не очень голодна.
– Ясно, – сказала мистрис Аргайл, снова поворачиваясь к Алис. Теперь она смотрела девочке прямо в глаза. – Похоже на то.
Когда женщина отвернулась, Алис почувствовала облегчение.
На кухне, где они сидели, было тихо, но в дом все настойчивее проникали звуки с улицы. И сквозь разноголосый шум Алис различила стук колес фургона Паула. Она вскочила из-за стола и задвинула стул.
– Спасибо за угощение, мистрис Аргайл, – поблагодарила она, повернулась и выбежала прямиком на улицу.
Паул остановился у дома и спрыгнул вниз. Из фургона он вытащил вещи Алис и бросил к ее ногам. Увидев вышедшую вслед за Алис мистрис Аргайл, он приподнял свою широкополую шляпу:
– Я занесу сумки в дом, мистрис?
– Нет нужды, – ответила та. – Муж ими займется. Он сейчас в столярной мастерской, а как вернется, позаботится о багаже.
Паул надел шляпу на голову, широко улыбнулся и все-таки нагнулся за сумками:
– Мне не составит труда, позвольте помочь вам и девочке.
– Нет нужды, – повторила мистрис Аргайл таким тоном, что Паул мигом опустил багаж обратно на землю.
Тем временем Алис подошла к Паулу и потянула его за рукав. Он нагнулся к ней, и она зашептала ему на ухо. Рыжие кудри щекотали ей щеки, губ касались волоски рыжей с проседью бороды, оказавшейся куда мягче, чем девочка ожидала.
– Паул, возьми меня с собой в Лэйкс. Пожалуйста. – Алис заговорила громче, чтобы он наверняка ее услышал. Просьба далась ей с таким трудом, что в глазах защипало, и она поняла, что снова плачет.
– Ох, дитя, – сказал Паул и, выпрямившись, положил руку ей на плечо.
Торговец оглянулся, и Алис, повторив его движение, удивилась, почему он не сажает ее в фургон, почему они не уезжают. Он же рассказал жителям Дефаида про других детей. И теперь пора ехать, разве нет? Ведь Алис не может здесь остаться. И не останется.
И вдруг оказалось, что черно-белые мужчины вернулись, и черно-белые женщины тоже, а мистрис Аргайл положила руку на другое плечо Алис, и вот уже Алис вовсе не рядом с Паулом, как раньше. Девочка закричала и увидела, что он говорит со старейшиной, оглядывается на Алис, потом снова что-то объясняет старейшине. Она увидела, как глава деревни качает головой, и вот уже черно-белые фигуры обступили Паула, и Паул озирается, но черно-белые теснят его, и вот он уже в фургоне. А потом повозка Паула трогается, а сам он оглядывается на нее и смотрит так печально и безнадежно. Почему он так безнадежно смотрит, почему не может взять ее с собой? Алис снова громко закричала и заплакала – и услышала рядом голос мистрис Аргайл:
– Слезами не поможешь, дитя, так что хватит плакать.
И Алис перестала плакать. Таков был первый урок, полученный ею в Дефаиде. Первый из многих.
В последующие часы случилось еще кое-что: мистрис Аргайл подвела Алис к мужчине с волосами мышиного цвета и сказала, что это брат Аргайл. Мистрис Аргайл объяснила, что Алис должна называть их Мать и Отец. Затем Мать велела Алис садиться ужинать. Отец объяснил Алис, где положить вещи. Мать велела Алис умыться и надеть ночную рубашку. Отец показал Алис ее кровать, и она залезла под полотняную простыню. А дальше Алис лежала в темноте, и дверь, отделявшая ее от этих людей, которых она должна считать теперь родителями, была закрыта. Ночная тишина опустилась на деревню, где жили чужие люди.
Алис замерзла и чувствовала себя одинокой. Беззащитной и напуганной. И только сейчас, в полной тишине и мраке, она вспомнила: мамино пальто осталось в фургоне Паула.

Ночь хороша 

Сестры покинули свою хижину в горах. Она больше им не требовалась: ни сама хижина, ни пахнущие козой соломенные подстилки, ни очаг, где раньше готовили пищу, когда сестры еще нуждались в ней.
Это было очень давно. Когда у них была мать. И даже раньше.
Они ощущали, как Зверь смотрит на них. Наблюдает. Они звали его слиться с ними. Он не захотел. Они оглядывались на него без страха. Он скалил длинные клыки. Они в ответ шипели.
Они поселились на деревьях. Удобно устроились на ветвях, как совы. В их жизни больше не будет ни очагов, ни домов. А туда, где есть очаги и дома – и матери с отцами, и люди, страшащиеся всего, что таится во мраке за дверями их домов, в темном лесу, – туда сестры будут приходить. Будут наблюдать и ждать.
И они будут плыть по воздуху и прятаться. Будут карабкаться по скалам и ползать по земле. Скользить во тьме и манить во сне.
Сестер не поймают. Никогда. Теперь им надо проявлять осторожность. Деревни ополчатся против них. Сестрам придется уподобиться волкам. Уподобиться Зверю. Хорониться в лесу. Охотиться только по ночам.
Ночь хороша. В ней расцветает страх. Страх послужит сестрам пищей, и никогда не постигнет их голод.

Часть 2
Поскорей закрой-ка дверь

Глава 5

В последующие дни Алис делала то, что ей велели, переходя от полного безразличия к урагану чувств. Ей хотелось спать, но сама мысль о сне была ей ненавистна. Каждый раз, когда девочка открывала глаза и видела по-прежнему чужие стены, они служили ей лишь напоминанием, что дома у нее больше нет. Мама и папа умерли. Мамины руки никогда больше не погладят ее по голове, не накинут на нее ночную рубашку и не поставят перед ней утром чашку чая с молоком.
Инид, Мадог и остальные дети из Гвениса прибыли в Дефаид в том же состоянии, в каком Алис видела их последний раз: Инид и Мадог бодрствовали, остальные продолжали дремать. Спящих детей привозили фургон за фургоном. Мужчины из Дефаида, посланные за сиротами, вернулись не сразу, и Мать объяснила Алис, что сначала им пришлось выкопать могилы и похоронить трупы. Мать говорила прямо: трупов оказалось так много, что людей хоронили целыми семьями, а не копали отдельную могилу для каждого. Алис пыталась утешиться этим. Пыталась представить, как мама и папа спят рядышком. Но перед глазами у нее стояли две пустые оболочки на кровати в родном доме. Эта картина снова и снова возвращалась к ней, ненужная, непрошеная. Очищая морковь для Матери, девочка могла бы вспомнить, как она помогала маме на кухне. Но вместо живого маминого лица перед Алис вставала безжизненная маска, которую она видела перед бегством из Гвениса, и ей приходилось каждый раз встряхиваться, чтобы прогнать воспоминание. Мать в таких случаях устремляла на девочку долгий пристальный взгляд, который у Алис не хватало духу вынести. Мать смотрела как-то по-особенному, не так, как все остальные. Ее глаза ощупывали Алис, точно пальцы. Проникали под кожу.
Когда из Гвениса начали прибывать первые дети, к Матери и нескольким другим женщинам Дефаида обратились за советом, как лучше их разбудить, будто им уже приходилось такое проделывать. Потом Инид рассказала, как действовала Алис: решительно и сурово, но эффективно. Так женщины и поступили. Начали со старших, подростков, затем перешли к малышам. Всех детей окатили холодной водой, и те, захлебываясь, просыпались в незнакомом месте.
Сироты, у которых были братья или сестры, лучше приспосабливались к чужим людям и своему сиротству. Единственные в прежних семьях дети бродили, как привидения. Алис сама была единственным ребенком и задумалась, не выглядит ли и она со стороны неприкаянным призраком, но сочла, что у нее всё по-другому. Потому что Алис приняла решение. Она обещала себе, что однажды она уйдет отсюда. Эта деревня не станет ей родной, что бы ни говорили окружающие. Наступит день, когда Алис найдет дорогу в Лэйкс и будет жить, как Паул, в доме на колесах. В ее повозке не останется ни единого напоминания о том, что́ она потеряла. Ей не нужны чужие стены, которые не станут ей настоящим домом. Как не нужны Мать и Отец, которые на самом деле ей не родня.
Первые несколько недель дети постарше провели в молитвенном доме и в школе. Младенцев и малышей распределили по местным семьям. Часть поселян выразила желание оставить детей навсегда, и таким сиротам, как и Алис, велели называть чужих людей матерью и отцом, сестрами и братьями. А других детей предупредили, что они живут здесь временно.
В Дефаиде не могли оставить всех сирот у себя. Ни одна деревня, даже с такими процветающими фермами и многочисленным поголовьем скота, не способна прокормить пятьдесят новых ртов. Поэтому в соседние поселения – Писгод, стоявший на реке к северу от Дефаида, и Таррен, притулившийся у подножия горы, если держать путь на северо-запад, – отправили людей, чтобы те рассказали о случившемся и попросили взять на себя часть бремени. Но желающих не нашлось по совершенно очевидной причине. Если деревня не обязана взвалить на себя заботу о сиротах, пострадавших от неслыханных ужасов, то с какой стати она будет это делать?
Вот тогда-то детей из Гвениса и распределили по семьям Дефаида окончательно. Братьев и сестер старались поселить вместе. Все это Алис узнала от Матери, с которой она теперь проводила бо́льшую часть времени. Алис надеялась, что сможет чаще встречаться со своей подругой Гэнор, но ту с сестрами и братьями отправили в семью на другом конце деревни. К тому же они остались все вместе, у Алис же не было никого.
Жизнь в доме Матери, если не считать ее странной манеры пристально разглядывать Алис, была вполне терпимой. В отличие от остальных, она разговаривала с девочкой так же, как со взрослыми, и Алис сумела оценить это по достоинству. Молчаливость и кажущаяся холодность Матери перестали пугать ее. Поначалу Алис думала, что Мать все время сердится на нее, но потом до нее дошло, что это просто такая манера поведения. Отец тоже был немногословен, но характер имел незлой. Он был столяром и бо́льшую часть дня отсутствовал. Возвращаясь к обеду, а затем к ужину, он кивал Алис, и она знала, что Отец рад ее видеть, хотя лицо его оставалось невозмутимым.
И все-таки Алис не настолько привыкла к Матери и Отцу, чтобы нарушить данное Паулу обещание: о пожирателях душ она не проронила ни слова – даже когда за чаем с овсяными лепешками вокруг стола Матери собирались женщины со всей деревни и толковали о пожирателях душ так, будто точно знали их повадки и деяния. В этом Паул ошибся. Он считал жителей Дефаида людьми исключительно святыми, попросту неспособными говорить о таком воплощении Зла, как пожиратели душ. Но Алис заметила, что на самом деле поселяне испытывают своего рода мстительное ликование, обсуждая эту тему. Лица их пылали, разгорались споры.
– Волки и пожиратели душ, – рассуждали кумушки, рассевшись вокруг стола Матери, – напали на одну деревню, так? Это работа Зверя.
Они тряслись и били себя в грудь потрескавшимися от постоянной стирки ладонями.
– А чем они, по-вашему, занимались там, в Гвенисе? – спрашивала одна.
Другие только фыркали и качали головами.
Мать отвечала:
– Да своими делами, как и мы все, я так думаю.
Жена верховного старейшины, мистрис Фаган, высказывалась:
– Добрый Пастырь никогда не покинул бы жителей Гвениса, если бы они шли за Ним, как подобает примерным овцам. – Она пронизывала присутствующих взглядом маленьких глазок-бусинок. – Сбились с пути, должно быть, вот и привлекли Зверя. Кое-кто там, в Гвенисе, привечал Зверя. Кое-кто, а может, таких было несколько. Где-то в лесу занимались один Пастырь знает чем. Так оно и было, помяните мое слово.
Остальные соглашались, кивали и еще сильнее били себя ладонями в грудь.
Щеки у Алис горели, ее распирало от жгучего гнева. Но гнев тут же уступал место чувству стыда. Кто, как не сама Алис, привлек внимание Зверя? Это она бродила посреди ночи, это до нее дотрагивались пожирательницы душ. Она по-прежнему чувствовала прикосновения их рук на плечах, вспоминала некую связь между ними, проходившую сквозь нее от одной руки к другой. Она подумала тогда, что они красивые. И до сих пор так считала. А ведь эти существа убили ее маму и папу. Существа, прикоснувшиеся к ней и оставившие ее в живых.
– Чем они могли там заниматься в лесу? – выступила одна из женщин. – Развлекались со Зверем, вот чем.
За столом воцарилась полная тишина.
– Мистрис Харди, – темные глазки мистрис Фаган заледенели, – мы, ведомые Добрым Пастырем праведники, этого знать не можем, не так ли?
Последовало согласное бормотание, после чего внимание присутствующих переключилось на чай с лепешками.
Пока женщины вели разговоры, Алис молчала, но глаза ее были широко раскрыты, и она внимательно слушала, навострив уши, в точности как ее учил Паул. Она всматривалась в лицо Матери, по-прежнему неподвижное. Алис уже понимала, что Мать не одурачишь такими разговорами. Но если бы Мать знала, что Алис сделала – вернее, не сделала – в ту ночь, когда пришли пожиратели душ… Ладно, Алис отбросит прочь эту мысль. Она скоро переселится в Лэйкс, так или иначе переселится, убеждала она саму себя. И тогда ей не будет дела до здешних святош.
Прошло совсем немного времени после переселения детей Гвениса в Дефаид, и однажды Отец вернулся домой рано и объявил Матери и Алис, что верховный старейшина желает побеседовать с девочкой. Отец отвел девочку к старейшине, в самый большой дом в центре деревни, с широким побеленным крыльцом и яблоней в саду прямо во дворе. Верховный старейшина сам открыл дверь, и оказалось, что Алис впервые смотрит прямо на него. У старейшины был крупный ястребиный нос, и первое, что бросилось Алис в глаза, когда она подняла на него взгляд, это глубокая чернота у него в ноздрях.
Верховный старейшина провел Отца и Алис через прихожую прямо в безукоризненно чистую комнату, где стоял массивный, натертый до блеска деревянный стол. На столе лежала большая книга, а рядом стояло широкое кресло. Другой мебели в комнате не было.
– Дитя, – обратился к ней верховный старейшина, – тебе известно, почему ты здесь?
Алис не поняла, счел ли он ее маленькой глупышкой, неспособной понять, почему она вообще оказалась в Дефаиде, или имел в виду сегодняшний день. Она выбрала простой вариант:
– Отец сказал, что вы хотите меня видеть.
– А ты знаешь почему? – спросил верховный старейшина.
Алис покосилась на Отца, но он смотрел себе под ноги.
– Я… Я не знаю, – ответила Алис.
– Потому, дитя, что ты единственная, кто не спал, верно? Так нам рассказал торговец – тот, что привез тебя сюда. Он обнаружил, что ты гуляешь, в то время как остальные жители Гвениса были либо мертвы, либо спали. Это правда, или торговец солгал?
Алис напряженно соображала, какой ответ предпочел бы Паул. И пришла к выводу: чем меньше она скажет, тем будет лучше для Паула и для нее.
– Ага, я не спала.
– Почему же?
– Потому что я вообще не сплю. Я никогда не сплю.
– И родители позволяли тебе бродить по ночам?
Алис вспомнились женщины вокруг стола. Как же им хотелось узнать, чем жители Гвениса навлекли на себя беду! Алис почувствовала, что где-то в глубине ее существа крохотные семена обиды пустили ростки и расцвели пышным цветом. Невыносимо, чтобы этот огромный черно-белый человек со своими огромными черными ноздрями плохо подумал о маме и папе.
– Нет, – заявила Алис.
Черные брови верховного старейшины сошлись в одну сплошную линию, и Алис поняла, что говорит слишком громко. Она попыталась усмирить колотящееся сердце.
– Они не разрешали, а я все равно гуляла. Но только в тот раз.
– Непослушное дитя, – проворчал верховный старейшина. – Придется заняться твоим воспитанием. Ты слышишь, брат Аргайл? Вы с мистрис Аргайл должны понять, что это малолетнее чадо нуждается в самом тщательном присмотре.
– Ага, – отозвался Отец, – мы присмотрим.
– И что же ты видела, когда бродила ночью, Алис? – Верховный старейшина смотрел на нее сверху вниз, и девочка, не выдержав его взгляда, потупилась.
– А ничего, – ответила она.
Алис уже много раз рассказывала им всем об этом. Именно такую версию она изложила мистрис Фаган в первый день прибытия в Дефаид. И каждый раз, когда ее снова об этом спрашивали, она говорила одно и то же.
– Звёзды видела, – продолжала Алис. Она не поднимала взгляд, но чувствовала, что глаза старейшины сверлят ей макушку.
– Брат Аргайл, на пару слов. – Верховный старейшина повернулся и вышел из комнаты.
Отец последовал за ним, зажав шапку в руке.
Алис осталась одна. Она разглядывала массивный деревянный стол и огромную книгу. У них дома в Гвенисе не было книг, если не считать «Священного слова Пастыря», маленького блокнота в черном кожаном переплете с проповедями Пастыря, записанными маминым тонким почерком. Алис подошла к большой книге и безуспешно попыталась открыть ее. Потом просунула обе ладони между страницами в середине книги и наконец развернула ее.
Внутри оказалась красивая картинка, яркая и разноцветная. По контуру рисунка шла блестящая, золотистая, как солнечный луч, кайма. На самом деле, поняла Алис, там было три картинки: вверху, посередине и внизу, все совершенно разные.
На верхней преобладали ярко-голубой, зеленый и белый цвета. Голубое небо, зеленые холмистые пастбища, а в центре человек в белых одеждах с длинной белой бородой держит пастушеский посох. Вокруг человека собрались радостные пухлые детишки в белом, один устроился у него на коленях.
Земные оттенки на средней картинке напоминали о полях и злаках. На бурых полях росли пшеница и ячмень, коренастые фермеры шли за плугами, которые волокли ломовые лошади. Серьезного вида старейшина стоял на ступенях молитвенного дома, сложив ладони в благочестивом жесте.
Глаза Алис лишь скользнули по верхним двум картинкам. Не они привлекли ее внимание. Взгляд девочки приковала та, что в самом низу. Там преобладали красно-черно-желтые тона, клубился дым, полыхало пламя. В центре высилась труба, ведущая наверх, на «земную» картинку. Крошечные фигурки людей падали, подобно частицам пепла, в длинное жерло, а у основания их поджидал Зверь. Алис никогда в жизни не видела изображения Зверя, но ей не требовались объяснения, чтобы распознать это существо. Она и так знала. Зверь устроился рядом с основанием трубы, и люди сыпались прямо в его широко раскрытую пасть. Он сидел на корточках, подогнув две тонкие птичьи лапы. Руки казались неестественно длинными, они прикреплялись к телу посредством кожистых крыльев. Тело покрывала черная шерсть, густеющая между ног и на широкой груди. Два уха оканчивались остриями, возвышаясь над головой. Между длинных клыков высовывался черный язык, на который и попадали тела людей. Алис прикоснулась к картинке, провела пальцем по телам обреченных, погладила кожистые крылья Зверя.
Она не слышала, как Отец и верховный старейшина вошли в комнату, настолько крылья поразили ее воображение. Поэтому она вскрикнула от удивления, когда ладонь верховного накрыла ее руку. Удивление сменилось болью, когда он сжал ей руку так, что хрустнули косточки.
А дальше произошло вот что.
Отец с побелевшим лицом не сводил глаз с верховного старейшины, который велел Алис закатать рукава. Глава деревни вручил Отцу длинный прут, и этот прут обрушился на белую кожу девочки, потом снова и снова. И все время, пока прут делал свое дело, верховный старейшина проповедовал. Он заявил Алис, что Зверь обитает в огненной яме, что он отрывает плоть грешников от костей, а те вопят от боли и ужаса, что Зверь выцарапывает им глаза длинными черными когтями и что мучения грешников длятся вечно. Поскольку, когда на костях больше не остается плоти, а глаза выцарапаны, все отрастает заново и пытка продолжается. Вот какова судьба маленьких девочек, которые не научились слушаться. Они навечно попадут в лапы к Зверю.

Глава 6

Всю  дорогу домой Отец хранил молчание, а Алис пристраивала на коленях израненные руки и переосмысливала свое отношение к Отцу и Матери. Она вспомнила слова Паула о жителях Дефаида. Вот бы у Алис были брат или сестра, полностью и по-настоящему близкие ей люди. А не эти чужаки, к которым ее поселили. Которые только прикидываются Матерью и Отцом. Ей нестерпимо хотелось к маме и папе. Слезы жгли ей глаза, но она старалась сдержать их. «Слезами не поможешь», – сказала ей тогда Мать.
Когда они подъехали к дому Матери и Отца – Алис уже решила, что это больше не ее дом, даже если она уже начала так считать, – Отец повернулся к ней:
– Дитя, я могу не выразить словами, как мне жаль. Очень жаль. Но однажды, я надеюсь, ты поймешь, что наказание было тебе во благо. Чем быстрее ты научишься не потакать своим капризам, тем лучше для тебя. Я не говорю, что это хорошо. Я только говорю, что так оно устроено в жизни. Понимаешь, Алис?
– Ага, – ответила она.
Придя домой, Отец рассказал Матери, что произошло, и Мать предложила Алис намазать руки целебной мазью. Девочка отказалась.
Отец было запротестовал, когда Алис повернулась и ушла к себе, закрыв за собой дверь. Но Мать сказала:
– Оставь ее в покое.
Алис какое-то время сидела у себя в комнате. Здесь не было ничего, кроме узкой кровати и столика рядом. Свою нехитрую одежку она вешала на крючки, вбитые в стену. Алис не знала, что делать дальше, и ей было тоскливо и неуютно. В этой комнате ей придется провести очередную ночь в одиночестве, и сидеть тут сейчас ей совсем не хотелось. Но и выходить из комнаты туда, к ним, она тоже не желала. Алис без труда могла убежать на улицу, и пусть Мать и Отец зовут ее, сколько вздумается. Но за то короткое время, что Алис жила в Дефаиде, она уже поняла, как лучше поладить с приемными родителями. Нужно всего лишь предложить выполнить какую-нибудь работу подальше от дома, и тогда у нее появится свободное время и для себя. Она встала и пошла на кухню. Мать лущила горох. Отец поднял глаза от чашки с чаем.
– Мать, тебе ничего не нужно из трав? Я могу пойти собрать их на опушке леса.
Мать обернулась и устремила на Алис изучающий пристальный взгляд. Девочка отвела глаза.
– Ну да, дитя, – сказала Мать. – Есть что пособирать. Мне, пожалуй, понадобятся хвощ и кора вяза. Возьми корзинку и острый нож.
Вот так Алис оказалась на свободе.
В первую очередь она направилась в ближайшую вязовую рощицу, избежав таким образом внимания поселян – пастухов со стадами, женщин в огородах и резвящихся рядом детей. Алис вытащила нож и нарезала целый пучок длинных полосок коры. Вяз, учила ее Мать, хорош при простудах, помогает от боли в горле. Алис умело пользовалась ножом, и ей нравилось носить его с собой. А вот мама никогда бы не разрешила ей брать нож.
Алис ощутила мгновенный укол вины. Вместо ужасного воспоминания, так часто посещавшего ее, ей представились мамины мягкие округлости, ласковое прикосновение губ, когда мама целовала Алис в лоб перед сном. Усилием воли девочка отогнала милый образ и заставила себе переключиться на другие мысли. Это воспоминание по-своему было таким же болезненным, как и то, другое.
Хвощ рос ближе к лесу, и Алис направилась туда, где высились деревья. По мере приближения к зеленой стене леса воздух становился все более прохладным и сырым. На опушке шум, доносящийся с полей, где косили пшеницу, ослабевал; стук лошадиных копыт на расстоянии звучал приглушенно. Стоило повернуться спиной к оставшимся позади пространствам, и Алис уже готова была поверить, что она одна в целом свете.
Это был настоящий дремучий лес. Толстые стволы уходили далеко ввысь, ветви переплетались где-то высоко над головой. Мох и папоротники устилали обнаженные мощные корни, разрастались на грудах камней, гниющих пнях и упавших деревьях. В воздухе клубился туман, влага стекала со стеблей и листьев, капала с веток. До слуха Алис доносились шуршание, трепетание крыльев, треск сучьев.
Все это время она оставалась на опушке. Заходить дальше одной, без Матери, ей запрещалось. Что бы девочка ни собирала, она должна оставаться на краю леса, чтобы ее всегда было видно с обрабатываемых полей. Ей разрешалось, удаляясь от деревни, гулять вдоль деревьев, как она делала сейчас. Но Мать строго-настрого запретила ей заходить под лесной полог в одиночестве.
Однако Алис все равно заходила туда всякий раз, когда Мать отправляла ее собирать растения. И сейчас, хотя Алис удалилась от деревни на приличное расстояние и ей уже давно никто не попадался навстречу, она время от времени посматривала назад, проверяя, нет ли кого поблизости и не заметил ли кто серенькую, как мышка, девочку, мелькающую среди стволов деревьев.
И тогда она вошла в лес.
Она запускала пальцы в мшистые борозды в коре деревьев и уходила все дальше и дальше от опушки. Пронизанный влагой туман окутывал волосы и лицо, одежда отсырела, и ее тяжесть давила на плечи. Алис углубилась в лес намного дальше, чем следовало. Уже не видно было солнца, которое указало бы направление, над головой нависал плотный серо-зеленый покров из листьев и тумана. Направо или налево поворачивала Алис, она неизменно обнаруживала, что бесцельно ходит кругами. Но она не боялась заблудиться.
Алис чувствовала только облегчение. Потому что она ушла от черно-белых старейшин и их черно-белых жен. Потому что теперь она была вдали от чужих глаз – тех, что сверлили взглядами девочку, которая гуляла, когда другие были мертвы или спали. Взрослые старались рассматривать ее незаметно. Но детям из Дефаида не было нужды скрывать свое любопытство: едва заметив Алис, они показывали на нее пальцем и, разинув рот, открыто пялились на нее, пока взрослые не оттаскивали их. Деревенские за ее спиной уже распускали сплетни: «Видали? Вот она, пожалуйста. Когда пожиратели душ пришли, она не спала. А говорит, что ничего не видела. Я ей не верю. А вы?»
Алис и сама не знала, что доставляет ей больше неприятных чувств: любопытство деревенских или странное благоговение, выказываемое ей детьми Гвениса. Они смотрели на нее как на существо другого порядка. Как если бы она знала нечто такое, чего не знали они: нечто очень важное. Они хотели понять, что произошло с их родителями, и верили, что Алис способна им помочь. Из-за этого Алис на них иногда злилась, потому что на самом деле она была такая же, как они, разве нет? Она, как и они, потеряла маму и папу. И ей всего семь лет. Что она знает? Но с другой стороны, все, что она говорила себе и им, было неправдой. Просто ей так было легче продолжать притворяться хорошей. Потому что на самом деле Алис знала кое-что про ту ужасную ночь, и постоянно, что бы она ни делала – вставала по утрам, ела, умывалась или работала, – она ощущала эту тяжесть отличия от других. Она не переставала жалеть, что вылезла в ту ночь из постели. Не прояви она такое непослушание, была бы сейчас наравне со всеми детьми Гвениса. Такая же сирота, как они, но, по крайней мере, не испорченная. «Если я и особенная, – говорила себе Алис, – это потому, что во мне есть нечто ужасно неправильное».
Алис брела по лесу, углубляясь все дальше.
Старейшины уверяли, что в лесу полно злых существ, исчадий Зверя. Но Алис, окруженная со всех сторон стволами деревьев и их напоминающими простертые руки ветвями, могла думать только о тех женщинах-деревьях – пожирательницах душ. Они явились ей той ночью и говорили с ней. Алис оглянулась по сторонам. Ей вдруг пришло в голову, что они могут быть поблизости, просто чуть дальше, чуть глубже в лесу. Может быть, сегодня они опять найдут ее. Или она снова найдет их. От этой мысли Алис должна была бы затрепетать и броситься бежать сломя голову. Но их чары притягивали ее. И это было страшно. Наверное, в этом подтверждение, что она плохая. Но она чувствовала смутную уверенность, что, если она увидит их, ей раз и навсегда станет понятно, кто она такая. Мама рассказывала ей про испытание водой, которым определяли ведьму. Если обвиненная в колдовстве тонула, значит, она добропорядочная женщина. А если выплывала, значит, ведьма. Алис подумала, что к ней тоже можно применить такое испытание. Если она встретит пожирателей душ и они ее убьют, значит, она такая же хорошая, как мама и папа. А если не убьют, значит, она плохая. Ужасно быть плохой. Но, по крайней мере, она будет знать точно. Если она плохая, ей не суждено жить с торговцами, даже если они примут ее. Только они ее не примут. Точно не примут, если будут знать. Поэтому, вместо того чтобы жить в Лэйксе, она найдет себе пещеру в горах. По ночам будет разводить огонь и питаться ягодами и грибами. Ей представилось, как она, подобно древесным женщинам, живет в пещере. Может быть, тогда ее глаза станут больше и засверкают, как у них.
При этой мысли в голове у нее мелькнуло опасение. Ведь она, может быть, не готова еще жить в пещере. Пока, во всяком случае.
Сердце Алис забилось чаще. Пора возвращаться, сказала она себе. Однажды она снова придет сюда. Да-да. Однажды.
Она замедлила ход и почти остановилась, а потом прямо перед собой увидела розоватый ком посреди мшистой зеленой массы – это были крупные грибы, и их оказалось столько, что она могла наполнить корзинку доверху. Они выглядели добродушно и приветливо: именно такие грибы хорошие девочки приносят домой. И хотя Алис все еще была обижена на Мать и Отца, она решила, что грибы им понравятся. Алис перепрыгнула через ветки, опустилась на колени и начал срезать грибы ножом.
– Что ты такое? 
Алис выпрямилась и встала. Голос звучал у нее в голове, но это был не ее голос.
– Что ты такое? 
Алис стало не по себе, она оглянулась по сторонам, но голос теперь звучал еще и где-то в груди. Однако среди зелени и деревьев никого не было, никто не говорил с ней. Затем она уловила какое-то движение. Ей бы убежать, но она уже не помнила, какой дорогой пришла. А то, что шевелилось там, в глубине леса, было сразу везде – перед ней, справа, сзади.
– А что ты такое? – произнесла Алис в воздух, обращаясь к лесу и к неведомому существу, мелькнувшему среди деревьев.
Как только слова сорвались с ее губ, нечто остановилось, и Алис поняла, где оно находится. Прямо перед ней росло дерево, и в его ствол, подобно виноградным плетям, вцепились десять черных когтей. Как будто почувствовав, что его обнаружили, существо мгновенно втянуло когти. Теперь Алис не слышала больше ничего, кроме собственного дыхания.
– Я ищу девочку. Ты девочка? 
– Какая девочка? – задала вопрос Алис.
– Это ты. Ты та девочка. 
И существо вышло к Алис. Она видела его раньше – в книге верховного старейшины. Это был Зверь. Он стоял на длинных птичьих лапах, лишенные оперения крылья были плотно прижаты к туловищу. Существо было раза в полтора крупнее самого высокого мужчины, какого только доводилось видеть Алис. Глаза – крошечные, черные, блестящие, зоркие – располагались точно над укороченной мордой, снабженной широко вырезанными, постоянно шевелящимися ноздрями. Из розового рта торчали клыки, острые и тонкие, причем два самых длинных спускались намного дальше нижней челюсти. Черный язык высовывался между клыков, будто пробуя воздух на вкус.
Алис с трудом удержалась, чтобы не упасть навзничь. Сердце окаменело в груди, как каменеет слишком долго и напряженно работавшая мышца.
Существо двинулось в ее сторону, перешагивая длинными птичьими лапами корни и упавшие стволы деревьев. Черные когти клацали по камням. Приблизившись к Алис на расстояние вытянутой руки, существо наклонилось и придвинуло голову прямо к лицу Алис – так близко, что она могла заглянуть прямо в его блестящие черные глаза. Она ощутила запах земли и шерсти. Ноздри Зверя раздувались и сжимались, обнюхивая ее. Потом между клыками просунулся длинный черный язык, и Алис почувствовала, как он дотронулся до ее щеки.
– Ты та девочка. Дай мне что-нибудь. Дай мне это .
Зверь выпрямился, как на пружинах, и снова наклонился. Теперь он смотрел на маленький острый нож у Алис в руке. Он протянул коготь и постучал им по лезвию ножа. Тук-тук-тук.
– Вот это. Дай мне это. 
– Зачем тебе мой нож?
Существо снова согнулось пополам и заглянуло Алис в глаза. Она тоже посмотрела ему в глаза и моргнула. И Зверь моргнул.
– Подержать. По нему запомню тебя. 
Сердце Алис снова забилось ровнее, боль в груди ушла. Волоски на руках встали торчком, горячая кровь прилила к коже. По неведомой причине преисполнившись уверенности, Алис передала нож Зверю рукояткой вперед.
Существо схватило нож, дернуло головой и принюхалось.
– Покажи мне руки .
И снова, не отдавая себе отчета в том, что делает, но без колебаний, Алис закатала рукава до локтя и показала Зверю руки, покрытые красными рубцами от ударов прутом по приказу верховного старейшины.
И тогда Зверь лизнул ее.
Как только его язык коснулся кожи, Алис перестала быть сама собой. Вернее, она на мгновение превратилась в нечто другое. Она стала бурей, непогодой. Она больше не была девочкой или мальчиком. Она была землей, и деревом, и корнем. Она чуяла запах дождя на камне. Нет, не чуяла. Это не было ощущение, это было бытие. Она была камнем. И она была дождем.
А потом Алис очнулась. Она почувствовала холод на коже там, где Зверь провел языком сначала по одной руке, потом по другой. Алис показалось, будто тысяча перьев мягко коснулась ее рук. И шрамы исчезли.
– Спасибо, – сказала Алис. Она больше не была непогодой, но ощущала ее в Звере, как запах дождя.
– Ты видела их. Пожирателей душ .
– Ага, – ответила Алис. – Видела.
– Ты снова их увидишь .
Алис вспомнила первые слова, с которыми Зверь обратился к ней. Он спросил: «Что ты такое?», а не «Кто ты?». И сказал, что ищет ее.
– Почему ты меня искал? – спросила Алис. – Почему меня?
Зверь вздернул голову:
– Ты такая же, как они .
Вот и ответ, которого она ждала. Ответ на вопрос, затаившийся в самой глубине ее сердца в ту ночь, когда пожирательницы душ явились ей. Вопрос, который с тех пор пророс в ней, глубоко укоренившись и пустив во все стороны свои побеги. Теперь он стал еще больше, как дерево во дворе дома Матери и Отца. Алис снова ощутила трепет, охвативший ее, когда пожирательницы душ коснулись ее плеч. Некая нить связывала их, потому что они были подобны друг другу. Эта нить и ее связывала с ними. Она, Алис, была как те существа, что убили ее родителей.
– Так, значит… значит, я… творю зло?
Зверь пристально смотрел на нее, потом открыл пасть, будто хотел зарычать, но вместо звука на Алис подул ветер, прошел сквозь нее, и она почуяла поток воздуха в ущелье, стебли травы и лепестки цветов. А потом Зверь пригнулся к земле и прыгнул. Алис услышала шорох ветвей и скрежет когтей о кору, шелест листьев. Ей показалось, что она заметила на дереве над головой стремительное движение, но Зверь уже исчез.

Глава 7

Вечером Алис отказалась показать Матери руки. Как она объяснит, что на гладкой белой коже больше нет рубцов?
Мать пожала плечами:
– Как хочешь.
Она дала Алис мазь и отправила ее спать, сказав, что посуду вымоет сама.
Лежа без сна в постели, Алис могла думать только о Звере. Она снова вспомнила ощущение непогоды. Быть непогодой – означает приносить зло? Это противоестественно? Но что может быть более естественным, чем ветер? Порывы ветра пронизывали ее прямо сейчас, она чувствовала, как ее закручивает вместе с потоками воздуха. Проходил час за часом, но Алис по-прежнему была далека от сна. Внезапно она услышала тихий стук. Дверь открылась, и девочка увидела Мать с масляной лампой в руке.
– Вставай, дитя, мне нужна твоя помощь.
Алис быстро оделась и вышла. Мать, уже закутанная в шаль, ждала возле двери с лампой в одной руке и с корзинкой – в другой.
– Идем.
Они двинулись по затихшей темной деревне, но Алис знала, куда они направляются. Свет горел только в одном доме – там, где хворь не давала людям заснуть. В качестве повитухи Мать часто вызывали посреди ночи, и Алис всегда знала, когда такое случалось, потому что на следующее утро лицо у Матери было серым, а круги под глазами наливались фиолетовым, как лаванда, цветом. В эту ночь Мать впервые разбудила Алис.
В освещенном доме жили Прайсы. Мэри Прайс накануне родила мальчика. Мать не вызывали на роды. Вместо нее пригласили другую повитуху – так захотела родня роженицы. А вот теперь понадобилась Мать. Это значит, что мистрис Прайс стало хуже. В деревне люди водили дружбу с разными повитухами по разным причинам, но Отец говорил, что в самую тяжелую минуту всегда звали на помощь Мать.
Ночь была почти прохладной, но в доме, куда ступили Мать с Алис, стояла невыносимая духота. В очаге горел огонь, окна были плотно закрыты. Алис в своем шерстяном платье сразу же вспотела. Мать задула свою лампу и присела за стол на кухне, где сидел брат Прайс – простоватый мужчина с редкими светлыми волосами. Бледное лицо его выражало испуг. Сестра Мэри, на вид одних лет с Инид, качала новорожденного. Младенец беспокойно хныкал.
Мать внимательно оглядела комнату:
– Где Мэри?
– Наверху, – ответил брат Прайс сдавленным голосом.
– С ней там наша мама, – добавила сестра молодой женщины.
– Младенец должен быть с матерью. Сара, отдай маленького Алис. А потом потуши огонь и открой окно.
Сара колебалась, но Алис сама забрала у нее младенца. Он был маленький и тяжелый. Алис заглянула в широко раскрытые серо-карие глаза, перевела взгляд на крошечный открытый ротик. Новорожденному было неуютно в том месте, куда его вытолкнули, уж слишком резкий и яркий здесь свет.
– Мама говорит, окна должны быть закрыты, чтобы бесы не влетали, – вставила Сара.
Она сложила руки на груди и посмотрела на брата Прайса. Он взглянул на Мать и промолчал. Алис показалось, что там, где он сидит, на самом деле пусто. Как будто мужчина оставил вместо себя восковую фигуру, а самого его здесь нет.
Мать покачала головой:
– Здесь нет бесов, дитя. Делай, как я говорю. Алис, пойдем со мной.
Мать повела девочку в одну из двух расположенных наверху комнат, ярко освещенную. Там тоже горел огонь, и окна были плотно закрыты. Мать поставила на пол корзину и взяла у Алис ребенка. Мать ничего не сказала, только бросила на девочку взгляд. Алис без слов поняла его значение, подошла к очагу и затоптала огонь, а потом распахнула окно. Свежий воздух подул на лицо, принося блаженство.
Мать как-то сказала Алис, что у смерти особый запах. Алис видела достаточно мертвых и умирающих животных, чтобы понимать, о чем речь. Это был сладковатый запах гниения, как у протухшего мяса. Но сейчас в комнате не пахло смертью. Здесь стояла вонь несвежего дыхания и немытого тела. Мэри лежала на подушках, потная и раскрасневшаяся. Мать, держа младенца одной рукой, другой откинула одеяло. Она обращалась с молодой женщиной, как с ребенком, издавая утешительное воркование, почти напевая.
– А теперь сядь, дитя. Сейчас ты будешь кормить своего малыша. – Она развязала ленточки на ночной рубашке Мэри и пощупала ей грудь: – Ага, молоко пришло, дитя. И твоему мальчику нужно поесть. Давай-ка.
Младенец как будто почувствовал запах молока и от хныканья перешел к требовательным воплям. Но как только Мать прижала младенца к груди Мэри, мгновенно наступила тишина. Мэри ослабевшей рукой погладила сына по головке. Алис старалась не смотреть на нее. Непонятно, выздоровеет ли больная. Мать говорила, что жар после родов – плохой знак. Алис хотелось думать, что Мэри не умрет. Это ужасно для ребенка – остаться без мамы. Часто, когда молодая мама умирает, ребенок вскорости отправляется за ней.
Мать повернулась к мистрис Джонс, матери Мэри:
– Сестра, ты, похоже, выбилась из сил. Предоставь все мне. Иди вниз и поспи. Я не оставлю твою дочь. Тебе сейчас нужно отдохнуть.
Казалось, мистрис Джонс вот-вот упадет, но она попыталась возражать.
Мэри сказала:
– Все в порядке, мама. Мне уже лучше.
Алис усомнилась в ее словах, но мистрис Джонс очень хотелось поверить дочери. Она поцеловала Мэри в лоб и погладила внука, а потом тихо, как тень, выскользнула из комнаты.
– А теперь, Мэри, – сказала Мать, – слушай меня. Ты нездорова, и я могу помочь, но ты должна делать то, что я скажу. Сейчас ты как следует накормишь ребенка и отдашь его Алис. А нам с тобой предстоит работа.
После того как младенец насытился и уснул, Алис села вместе с ним на табуретку в углу комнаты и стала наблюдать. Первым делом Мать стащила с Мэри мокрую от пота ночную рубашку и опытным жестом провела руками по животу молодой матери, все еще вздутому после беременности. Алис больше не отворачивалась. Матери не нужна ее помощь, поняла она. Все это Мать делала уже много раз. Она привела Алис сюда, потому что хотела обучить приемную дочь своему ремеслу. И Алис окажет ей услугу, если будет сидеть тихо, смотреть и запоминать.
Мать вытащила из корзины небольшой, завернутый в ткань предмет, перевязанный бечевкой, и потрепала Мэри по плечу:
– Сейчас я дам тебе чаю, и ты выпьешь его. – И вышла из комнаты.
Мэри взглянула на Алис, и девочка в ответ улыбнулась. У Мэри было нежное округлое лицо. Она едва ли выглядела старше своей сестры.
Алис поднялась с места:
– Хочешь посмотреть на сына?
Мэри кивнула, и Алис поднесла младенца матери и положила ей на руки. Стоя рядом с Мэри, она ощутила исходящий от нее жар. Мэри не пылала, нет, но все же ее лихорадило. Алис приложила руку к животу Мэри, точно так, как делала Мать. Жар шел изнутри, Алис чувствовала его, как чувствовала кровь в венах Мэри и воздух в ее легких. Но было что-то еще. Постороннее. Сгусток болезни. Алис ощутила его пальцами и с удивлением поняла, что могла бы добраться до него, вырвать из тела Мэри – и болезнь уйдет.
– Алис? – На нее смотрела Мать.
Сколько времени Алис так простояла, положив ладонь на живот молодой матери?
– Все хорошо, мистрис Аргайл. У малышки легкая рука.
– Что есть, то есть, – согласилась Мать. – Алис, возьми ребенка.
Алис сделала, как ей сказали. Мать поднесла чашку с чаем к губам Мэри и велела ей выпить все до дна. Чай источал запах загнивших листьев, и Алис чуть не вырвало. Мэри сморщилась, но проглотила напиток полностью.
– А теперь, Мэри, – сказала Мать, – вставай.
– Но, мистрис Аргайл, – возразила Мэри, – я даже сидеть могу с трудом.
– Ты можешь встать и встанешь. Когда начнутся схватки, тебе захочется стоять на ногах. Мы сейчас походим по комнате, пока из тебя не выйдет то, что должно выйти. – Мать посмотрела на Алис: – Это послед, дитя. От него надо избавиться, иначе внутри начнется гниение. Из-за этого и жар. Ты ведь хочешь поправиться, Мэри? Так что поднимайся и сделай все так, как надо, чтобы, когда твой сын проголодается и начнет плакать, ты была готова его покормить.
Через час все закончилось. Мэри, закусив губу, тужилась и продолжала ходить по комнате. Иногда она приседала. Скоро по ногам у нее потекла кровь, и Мать собрала в тряпку вышедшую из роженицы массу. Мэри заплакала.
– Теперь все хорошо. Теперь все будет хорошо, – повторяла Мать, обнимая Мэри.
Она взглядом подозвала Алис. Когда девочка подошла, Мать забрала у нее ребенка и передала молодой матери. А потом обхватила обоих руками, как будто хотела удостовериться, что Мэри не уронит младенца.
Алис приложила руку к животу Мэри. Прикосновение было таким легким, что она едва ощущала ладонью тонкую ткань ночной рубашки. Под пальцами билась теплая кровь, дыхание было ровным. Внутри не осталось ничего лишнего, все было правильно. Она подняла взгляд на Мать и увидела, что та тоже смотрит на нее. Рука Матери легла на ладонь Алис.
– Теперь вот что, – заговорила Мать. – Если вас спросят, одну или другую, что за чай я давала Мэри, скажете, что я заварила ромашку. Ничего другого, только это. Просто успокаивающий чай из ромашки.

* * * 

Ночью Алис постоянно просыпалась, но, когда она встала утром и отправилась помогать Матери готовить завтрак, она даже не смогла вспомнить, что ей снилось. Но она точно знала, что видела сны. Отдельные картинки вспыхивали в сознании: плачущие младенцы, залитые кровью ноги, скрежещущие клыки Зверя. А еще ветер и дождь в волосах. И ощущение, что она во сне лезла на дерево. Чувство было настолько ярким, что Алис чуть не подумала, что это воспоминание, хотя такого не могло быть. Разве она хоть раз в жизни так поступала? Никогда. Девочки не лазают. Тем более на деревья.
Позавтракав овсянкой со сливками и медом, Отец ушел, как обычно, работать в столярную мастерскую. Мать усадила Алис зашивать его рубашку, добавив:
– Когда закончишь, мы пойдем с тобой в лес. Возьми с собой нож.
Алис замерла с иголкой в руке.
– У меня его больше нет, – произнесла она.
Алис очень любила свой нож; если уж говорить начистоту, любила даже больше куклы, оставшейся в Гвенисе. Ей нравилось ощущать в руке его тяжесть. Он так подходил ей по размеру! Отец сам выточил для ножа рукоятку.
Мать посмотрела на нее испытующим взглядом:
– Что ты хочешь этим сказать – больше нет?
– Наверное, я забыла его вчера в лесу. – Эта ложь не была ложью. Алис научилась искусно придумывать такие ответы.
– Ну что ж, тогда мы поищем его, – отозвалась Мать.
Алис подняла взгляд, собираясь сказать, что пойдет искать сама. Что угодно, лишь бы избежать пристального внимания Матери. Но тут дверь отворилась, и вошел Отец. Его черный, покрытый пылью силуэт резко выделялся на фоне утреннего солнца.
– Нас вызывают на собрание в молитвенный дом, – сообщил он. – Всех.
По дороге он объяснил им с Матерью, что старейшины приняли решение по поводу будущего деревни и нашли способ спасти ее от участи, постигшей Гвенис.
Деревенские набились в молитвенный дом; мужчины и мальчики разместились с одной стороны, женщины с младенцами и девочки – с другой. Длинные скамьи без спинок были заняты полностью. Верховный старейшина сидел перед паствой в широком кресле, справа и слева разместились остальные старейшины. Верховный был самым высоким и широкоплечим из всех, и Алис подумала, уж не выбирают ли главу деревни по росту.
Когда все расселись, два крепких юноши, как две капли воды похожих на верховного, закрыли входные двери. И тогда глава общины встал.
– Мы, старейшины, спрашиваем себя, – начал он, – что такого могли совершить люди в Гвенисе, раз Добрый Пастырь лишил их Своего покровительства? Отчего Он покинул их и позволил волкам, исчадиям Зверя, и пожирателям душ наброситься на Его стадо? Кто навлек на них зло?
Среди деревенских послышались шепот и бормотание. Над залом зашелестело слово «ведьма». И еще «пожиратели душ». Алис чувствовала, что сощуренные глаза со всех сторон уставились на нее и на других детей Гвениса. Она вспомнила о предупреждении Паула никогда не рассказывать о пожирателях душ. Что бы он сказал теперь, если бы она поведала ему о Звере? Вероятно, бросился бежать прочь, подальше от нее. Даже Паул испугался бы ее теперь. Алис охватило отчаяние. Она уже научилась лгать без лжи, но никогда ей не удастся по-настоящему хорошо притворяться, никогда она не сможет уклониться от содеянного. От того, что видела и чему не помешала произойти. И правда прорвется и со зловонием выйдет наружу, вытечет из нее, как мякоть сгнившего изнутри плода.
Верховный старейшина поднял руку ладонью вперед, и деревенские затихли.
– Ответ, друзья мои, состоит в том, что мы ничего не знаем. Мы не знаем, что произошло в деревне Гвенис. Но сами мы обязаны сохранять бдительность. Мы должны зорко и неусыпно следить за проявлениями гордыни, блуда, уныния и чревоугодия.
В голове у Алис началось брожение от этих странных слов, не имевших для нее никакого смысла. Она знала, что чревоугодие – это когда слишком много едят. Ей приходилось слышать, как папа не раз называл верховного старейшину Гвениса обжорой. Глава ее родной деревни, крупный мужчина с большим животом, ухитрялся появляться у них на пороге всякий раз, когда мама пекла пироги.
Мамины пироги… В этом году черничных пирогов не будет. Правда, будут яблочные. То есть могли бы быть. Алис рывком вернулась к реальности. Она понятия не имела, печет ли Мать пироги. Ни малейшего.
Верховный старейшина тем временем продолжал свою речь:
– Мы должны возносить благодарности за то, что Зло, обрушившееся на бедных людей Гвениса, обошло нас стороной. Пастырь счел нас достойными Его заботы. Он осудил нечестивых и пощадил достойных.
Вихрь гнева, как уже не один раз бывало в таких случаях, заклубился внутри у Алис. Эти люди думают, что ее родители были плохими. Но она-то знает, что мама с папой хорошие. Это она, Алис, плохая. Девочка, которая бродила ночью и позволила пожирательницам душ пройти мимо нее. Которая сочла их красивыми. И которая покорно отдала нож Зверю, вместо того чтобы вонзить лезвие в его плоть по самую рукоять, как, несомненно, сделали бы эти добрые люди – жители Дефаида. А она, вместо того чтобы насторожиться из-за запаха дождя, исходившего от Зверя, позволила убаюкать себя, успокоить щекотными прикосновениями его языка.
– Но нельзя полагаться только на покровительство Пастыря, – говорил меж тем верховный старейшина. – Мы должны показать Ему, что достойны Его заботы. Мы отгоним гнусных тварей – исчадий Зверя, построив вокруг Дефаида высокую деревянную Ограду.
В ответ послышались гул голосов и перешептывание.
Верховный старейшина снова поднял руку:
– Я знаю, братья и сестры, знаю. Вы хотите спросить, как это сделать. Мы уже начертали на бумаге наш замысел. Каждый мужчина и каждый юноша Дефаида внесет свою лепту в выполнение нашей задачи. У старейшины Майлса уже готова карта новой, огражденной деревни Дефаид. Всем тем, кто окажется за пределами Ограды, придется переселиться. Да, вы покинете свои дома и построите новые, внутри Ограды Дефаида. Но взамен этой незначительной жертвы вы обретете безопасную жизнь у Пастыря за пазухой. Подумайте о страданиях, обрушившихся на Гвенис. Это предупреждение всем нам. Жители Гвениса приютили у себя Зверя, неведомо как, и встали на ложный путь. Да не ждет нас участь заблудших овец!
Проповедь была окончена. Деревенские поднялись и начали собираться в группы, но волнующие всех вопросы оставались без ответа. Алис посмотрела на Мать и Отца:
– Нам придется переехать, правда?
– Ага, придется, – ответил Отец.
Мать спросила:
– Нас могут заставить? Разве мы не можем сказать верховному старейшине, что наша вера достаточно сильна сама по себе, поэтому нам не нужно покидать свои дома и прятаться за какой-то Оградой?
– Хелед, – сказал Отец. Так звали Мать, Хелед. – Ты знаешь не хуже меня ответ на свой вопрос. Верховный сказал, как мы должны поступить, и нам не остается ничего другого, кроме как повиноваться.
Алис было жаль Мать. Мистрис Аргайл так любила свой дом, и Алис тоже в нем кое-что нравилось. Особенно исполинское дерево во дворе. Такого высокого и толстого ствола Алис в жизни никогда не видела.
А вот Отца она по-настоящему не жалела. История с рубцами у нее на руках не забывалась. Зверь залечил их, но Алис по-прежнему помнила, как сильно ей жгло кожу. Пусть Отец сказал бы, что у него не было другого выбора, да и Алис подозревала, что он бил ее и вполовину не так сильно, как, без сомнения, должен был… К тому же он сделал это, потому что верховный старейшина ему приказал. И все-таки Алис не слишком жалела Отца. А еще она поклялась, когда вырастет, никогда не делать то, чего не хочет. И уж точно ни один черно-белый человек не сможет ей приказывать.

Глава 8

Алис плелась за Матерью к лесу в беспричинной надежде, что, чем медленнее она будет идти, тем скорее Мать забудет о ноже. Но Мать никогда ничего не забывала. Несмотря на ужас предстоящего переезда, на тревогу из-за необходимости покинуть дом и переехать за Ограду, она не отвлекалась от мыслей о ноже.
– Где бы была, Алис, когда последний раз держала его?
Они с Алис стояли на опушке леса, и Мать выжидающе смотрела на девочку. Алис вспомнила самое начало своей жизни в доме у Матери, когда та поначалу не смотрела ей прямо в глаза. Теперь Алис думала, что со стороны Матери это был жест доброты. Потому что Мать знала силу своего взгляда. Знала, что Алис начинает ерзать, когда глаза Матери пригвождают ее к месту. А теперь, понятно, Мать как раз и хочет, чтобы девочка заерзала, ведь ей нужно дать понять Алис, что ее не одурачишь.
Хватило одного движения глаз Алис. Одного ее взгляда во влажный сумрак леса. И хотя она тут же снова уставилась прямо на Мать, было уже поздно. Мать поняла. Она всегда все понимала.
– Ты одна ходила в лес, правда? – с уверенностью проговорила Мать ровным голосом.
– Ага, так и есть.
– Что ж, тогда пойдем искать нож.
Мать резко повернулась и пошла, не оглядываясь по сторонам, и вот она уже в лесу. Она привычно перешагивала через камни и упавшие ветки. Не было здесь ни единого местечка, которого она не знала бы. Они молча продвигались вглубь леса, Мать шла впереди, и Алис вдруг поняла, что она вовсе не занимается поисками ножа. Наконец Мать остановилась и, внимательно глядя на Алис, предупредила:
– Нам придется быть очень осторожными. Намного более осторожными, чем раньше.
Алис молча вздернула голову, как это делала старая собака Гэнор.
– Твои прогулки в лес, Алис… Мне понятна твоя тяга. Я знаю, почему ты это делаешь. Но если ты думаешь, что теперь за тобой не следят… Дитя, ты и представить себе не можешь. Ограду строят не для того, чтобы уберечь людей. Ее строят, чтобы держать людей взаперти. Особенно таких, как мы… – Мать схватила девочку за запястье: – Алис, скажи мне. Скажи, что ты понимаешь.
Понимание пришло внезапно, как удар грома. Алис почувствовала, как вокруг нее смыкаются стены. Задыхаясь, будто из легких выдавливали воздух, Алис кожей ощущала, как погружается в отчаяние. Мать выпустила ее руку. Нутро, казалось, подступило к самому горлу, и Алис с трудом удержалась, чтобы не извергнуть содержимое желудка к ногам Матери.
– Я была осторожна, очень осторожна, – говорила Мать, – но сейчас любой осторожности недостаточно. Нас сожгут на костре как ведьм, если узнают, что мы умеем делать. Не смотри так на меня, дитя, я знаю, что ты понимаешь. Ты поняла, что я сделала с брюхом Мэри. Ты поняла, что я сделала сейчас, когда взяла тебя за запястье. С самого первого раза, когда я увидела тебя за нашим кухонным столом, я все про тебя знала. Не спрашивай меня как. Но я знала.
Целый ворох вопросов взметнулся в голове у Алис, но она боялась, что в любой момент Мать замкнется и снова погрузится в молчание.
– Почему мы такие? Это плохо?
– Это не плохо, дитя. Как это может быть плохо – положить руки на чье-нибудь тело и понять, где оно неправильно работает?
– Тогда почему нас сожгут как ведьм?
– Потому что нас боятся, – ответила Мать, передернув плечами. И этим все было сказано.
Алис вспомнила, как Мать слукавила насчет чая.
– А тот чай для Мэри? Он был чудотворный?
Из горла Матери вырвался странный звук.
– Алис, ты же умная девочка. Не существует ничего чудотворного. Природа делает то, что она делает. Моя мать научила меня, какие корни вызывают роды, а какие помогают женщине исторгнуть из себя послед, точно так же, как ее мать научила ее саму. Но старейшины не хотят, чтобы мы вмешивались. Они считают, что следует отдаться на милость Пастыря, и всё на этом. Если мы выживем, то выживем. Если умрем, то умрем. – Мать снова издала тот горловой звук. – Ты не дурочка, Алис, и я тоже. Поэтому, когда мы переедем внутрь Ограды, я оставлю свой погреб с запасом корней там, где он есть, и мы больше не будем об этом говорить. Думай о том, чтобы уцелеть, слышишь? Как только мы окажемся внутри, наша судьба будет в руках старейшин. А они не позволят нам думать по-своему. Понимаешь, дитя?
Алис кивнула, хотя не была уверена, что ей все понятно. Слишком мало времени. Мало времени, чтобы задать все вопросы. Раньше Мать никогда столько не говорила, как теперь в этом сумрачном, истекающем влагой лесу.
– А как же пожиратели душ?
Мать, прищурив глаза, смотрела на Алис:
– А что?
– Ты не боишься их?
Мать вздохнула. Лицо ее смягчилось.
– Следовало бы, наверное, если учесть, что они сделали с твоими мамой и папой и остальными жителями Гвениса. Но я больше боюсь кашля, который не проходит, или горячки, которая усиливается, что бы я ни делала. Вот из-за чего я не могу заснуть, дитя. – Мать посмотрела в сторону дома. – Пойдем, Алис. Отца пора кормить ужином.
Алис сама не знала, что заставило ее задать последний вопрос, но она произнесла:
– А как же нож?
Мать покосилась на Алис и подняла глаза к небу:
– Дитя, ты и сама знаешь, что мы никогда не найдем его.

* * * 

По приказу верховного старейшины люди покинули свои фермы и стоявшие в отдалении дома. Деревня замкнулась. Поселяне теперь существовали, сбившись в кучу, и это уменьшение жизненного пространства Алис ощущала как удавку на шее. Ворота Ограды, сказал верховный старейшина, будут запираться на закате и открываться только на рассвете. Так они спасутся от Зверя и его приспешников. Возведение Ограды началось немедленно, так что днем отовсюду доносилось жужжание постоянно работавших пил. Лес вокруг Дефаида поредел до такой степени, что страшно было смотреть. Одно за другим деревья падали, издавая громкий треск. В самой середине деревни, там, где когда-то были просторные лужайки, окруженные прочными каменными домами, теперь чуть ли не вплотную друг к другу вставали деревянные постройки. Новый дом Матери и Отца казался крошечным по сравнению с их прежним жилищем: всего один этаж и погреб. Две двери из главного помещения, где размещались кухня, очаг и обеденный стол, вели в спальни. В один из последних дней в старом доме, который Матери предстояло скоро покинуть, она, нарезая картошку на кухне, бросила Отцу:
– Жара летом, холод зимой – вот что такое деревянный дом. – Она взмахнула ножом в воздухе. – Уж конечно, верховный-то не переедет из своего каменного дома. Кто-кто, но только не он.
Новые здания, как и сама Ограда, строились в лихорадочной, отчаянной спешке. Осень была в самом разгаре; как только ударит мороз, вбивать опоры и копать погреба станет невозможно. С каждым днем деревня Дефаид все больше превращалась в нагромождение домов, вокруг которого росла, будто живая, и принимала угрожающие размеры высокая деревянная стена.
Ограда представляла собой треугольник, по углам которого высились дозорные башни. С крыши каждой башни свисал прочный железный крюк – для фонаря. Люк в полу открывался на лестницу, единственную, по которой можно было подняться на верх двадцатифутовой стены. По всему периметру проходил длинный, гибельно узкий коридор, соединенный с Оградой на три фута ниже ее верхней кромки. Каждый вечер восемь крепких мужчин запирали единственные ворота на тяжелый засов.
Пока строители и мастера возводили Ограду, старейшины обсуждали, как лучше охранять деревню. Днем вопрос присмотра стоял не так остро. Вокруг всегда находились взрослые, которые проверяли торговцев, приезжающих с товаром, а на закате, перед тем как запереть ворота, следили, чтобы чужаки покинули Дефаид. Страшило людей ночное время. Кто возьмет на себя дозор, особенно в полях, где пасутся стада? Вспоминая о волках и пожирателях душ, поселяне вздрагивали и ежились от страха.
И вот однажды всех детей Гвениса от семи лет и старше вызвали в молитвенный дом и объявили им следующее.
Старейшины посовещались и решили, что будет справедливо и правильно поручить ночную охрану Ограды им, детям Гвениса. Они же будут отвечать за безопасность пасущейся скотины, выходя по ночам за ворота Ограды. В конце концов, опасность для них уже миновала и Зверь им теперь не страшен. А потому никто лучше сирот Гвениса не справится с еженощным дозором Ограды. Никто лучше них не обеспечит сохранность овец ночью, на закате выйдя за ворота в поля к стадам и оставаясь там до рассвета. Конечно, эта обязанность не распространяется на самых маленьких – тех, кому еще нет семи лет. Но все остальные распределятся поровну на посты Ограды и к стадам в полях. Подобно сторожевым собакам, чей запах отпугивает волков и лис, дети Гвениса послужат маяками в ночное время, отгоняя исчадий Зверя, жаждущих наслать худое на Дефаид.
Кроме того, постановили, что каждую ночь с детьми останется один из мужчин Дефаида, чтобы проверить, закрыты ли ворота. Он будет находиться в безопасности внутри Ограды, в сторожевой будке. Всем сиротам Гвениса выдадут тростниковые свистки, которые они должны носить на шее на кожаном шнуре. При первой же опасности дети должны дуть в свистки, предупреждая деревенских о том, что пора запереться в погребах, куда пожиратели душ и прочие твари, порождения Зверя, не смогут проникнуть.
Так сироты Гвениса стали сторожами Дефаида.
Так Алис узнала, какое бремя свалилось ей на плечи по приказу людей в черно-белых нарядах.

Глава 9

Раньше Алис считала, что любит полуночничать, когда другие спят. А оказалось, что это блажь отправленной в постель глупышки, которая позволяет себе каприз решать, устала она или нет.
Теперь же усталость превратилась в постоянную спутницу Алис. Днями и ночами девочку одолевала слабость. Не раз она засыпала, уронив голову прямо на Ограду, и несколько секунд спустя просыпалась, потому что в подбородок ей вонзались острые щепки. Но несколько заноз – это мелочи. Один неверный шаг по узким мосткам вокруг Ограды – и слетишь вниз с высоты двадцати футов на голую землю. Не прошло и нескольких месяцев, как детей поставили сторожить Дефаид, а уже несколько из них покалечились. Мадог шепотом говорил Инид, что рано или поздно кто-нибудь сломает себе шею – это просто вопрос времени. И тогда, говорил Мадог, может быть, в Дефаиде опомнятся и поймут, что такая работа детям не по силам.
В конце концов один из сирот действительно упал и сломал шею. Это был Бергам, такой же одинокий ребенок, как Алис. Ему тоже исполнилось семь лет. Алис в ту ночь сторожила овец на пастбище, и о происшествии ей на следующий день рассказала Инид, которая услышала крик в темноте, а затем звук удара тела о землю. Инид призналась, что никогда не забудет этот жуткий стук в ночной тишине. Однако Мадог ошибся. Смерть Бергама не поменяла настроение умов в Дефаиде. Старейшины только порекомендовали детям быть осторожнее.
Алис однажды и сама чуть не расшиблась насмерть. Это случилось, когда наступили первые заморозки. Мостки оледенели и стали скользкими, а глаза Алис еще не приспособились к темноте. Это теперь она могла пройти по всему периметру Ограды с закрытыми глазами и связанными за спиной руками, а поначалу каждая ночь проходила в кошмарной борьбе со сном. Ужас усиливала боязнь свалиться с мостков.
Детям предписывалось держаться друг от друга на расстоянии. Им не разрешали разговаривать или собираться вместе. Их обязанность – равномерно рассеяться по всей Ограде и наблюдать. Поэтому, когда Алис поскользнулась на оледенелых мостках и повисла на руках на Ограде без всякой опоры, она всерьез рисковала упасть и убиться, поскольку некому было подхватить ее. Однако спаситель нашелся – к Алис рванулся тихий мальчик по имени Дельвин, который держался поближе к ней, потому что боялся оставаться один. И каким-то образом Алис и Дельвин сумели вместе вылезти на мостки и не сломать шею. В следующие несколько секунд они сидели, прижавшись друг к другу; два сердечка бешено стучали. Потом Алис прошептала «спасибо», и оба снова поднялись.
Каждый день в Дефаиде был похож на предыдущий. Мать будила Алис в полдень, кормила ее, давала мелкую работу и кое-какие простые уроки; перед закатом девочка ужинала и отправлялась на свой пост на Ограде или в поля стеречь овец. На восходе солнца ее дежурство заканчива-лось, и она возвращалась домой, завтракала и ложилась спать, когда вся остальная деревня просыпалась. Каждую ночь общаться с другими детьми Гвениса было бы даже неплохо, вот только все они так уставали, что не хватало сил ни поболтать, ни поиграть. От непосильной работы угасала Гэнор, подружка Алис. Алис казалось, что та будто становится невидимой. Когда они жили в Гвенисе, здоровая, розовощекая Гэнор много смеялась, радовалась жизни. Теперь же она превратилась в бледную тень с фиолетовыми кругами под глазами. Алис предполагала, что сама выглядит не лучше. Все дети Гвениса теперь походили друг на друга. Темненькие или светловолосые, высокие или маленькие, с глазами серыми или зелеными, все они разительно отличались от детей, родившихся в Дефаиде. Отличительной чертой сирот Гвениса служили ввалившиеся глаза. Круги под ними отличались только густотой оттенков зеленого, серого или лилового. Упитанных среди детей Гвениса было не найти. Большинство выглядели так, будто в любой момент их может сдуть ветром во время ночного дежурства. И конечно, такие случаи бывали. Зато местные дети, краснощекие и беззаботные, постоянно смеялись, играли на солнце и крепко спали ночью в своих кроватях.
Алис не любила местных. Как и их глупые песенки. В конце концов она возненавидела все эти старые колыбельные, хотя раньше, живя в Гвенисе, сама пела многие из них. Их слова застряли у нее в памяти намертво, и, как она ни силилась, ей не удавалось выбросить их из головы.

Хочешь – верь, хочешь – не верь,
Но тебя заметил Зверь.
Хочешь – спрячься под кровать,
Хочешь – помолись опять.

Зверь воркует, Зверь поет,
Он давно тебя зовет.
Ты, дружок, в большой беде:
Зверь найдет тебя везде.

Алис вспоминала те времена, когда ей доставляло удовольствие пугать Гэнор такими песенками. Это была не Алис, а какая-то другая девочка. В другой жизни. С тех пор как маму и папу забрали пожиратели душ, а Зверь явился Алис в лесу, от всех этих старых колыбельных ее тошнило. Ей казалось, что сердце у нее чернеет и делается твердым как камень, когда она слышит подобные песенки из беззаботных уст местных детей. Ей хотелось схватить за волосы, например, ненаглядную Керис, одну из самых красивых девочек в Дефаиде, и рассказать ей, каков Зверь на самом деле. Сказать, что он не воркует, что он говорит с тобой изнутри. Заставляет тебя чувствовать внутри ветер. Хорошо бы увидеть, как глаза Керис расширяются от ужаса, как она плачет.
Иногда Алис пугалась самой себя. Когда злость вот так накатывала на нее, она не сомневалась, что ни у кого из других сирот Гвениса нет таких скверных мыслей. Они устали, были измучены, часто грустили. Но они не сердились, не гневались. А злоба Алис была как жгучий перец. Она жалила и иссушала девочку изнутри. Но со стороны Алис казалась такой же, как остальные дети Гвениса, и в какой-то момент она обнаружила, что другие больше не смотрят на нее так, будто она знает разгадку непостижимой тайны. Она уставала так же, как они. Проживала день за днем с той же обреченностью, что и они. Их жребий был общим.
В раннем детстве Алис думала, что ненавидит ночь. Теперь ночь превратилась в чудовище, огромное, темное, каждый день поджидающее ее, Алис. Обителью чудовища служила Ограда, деревянная гора, и она, Алис, знала ее лучше собственной спальни. Алис уже с трудом вспоминала время, когда этой горы не существовало, когда дни и ночи не были привязаны к ней. Нелегко было даже летом, когда дни стояли долгие, но зимой, казалось, едва сироты Гвениса успевали переделать самые насущные дела, как свет начинал меркнуть. И тогда их призывала Ограда.
Каждый вечер дети Гвениса карабкались наверх, на Ограду, или уходили в сопровождении сторожевых собак в темнеющие поля. А в это время деревенские собирались вместе. Они провожали последние лучи уходящего солнца, и мужчины крепко-накрепко запирали ворота. И тогда селяне хором запевали псалом:

Пастырь, Пастырь,
Мы с Тобой.
Скромным овцам
Дверь открой.

Славу Пастырю
Поем:
Зверь теперь
Нам нипочем.

Алис никогда не пела вместе с деревенскими вечерний псалом. И постепенно дети Гвениса тоже перестали петь. Многих доконали первый снегопад или гроза, когда ноги скользили по обледенелым мосткам; других возмущала необходимость ютиться под прохудившейся крышей сторожевой башни или дрожать от холода в полях. Но Алис знала, что никому нет дела, поют сироты или нет. Дети Дефаида голосили за всех.

* * * 

Шли годы, и Алис из девчушки с запавшими глазами вытянулась в высокого подростка. Возвращаясь мыслями назад, к самому началу переезда в Дефаид, она удивлялась, как ей вообще удалось выжить. Опыт ее, двенадцатилетней, затмил тот, что накопился к семи годам. Кое-что, однако, сохранилось. Алис по-прежнему ненавидела старейшин, а их жен старалась обходить стороной.
Однако удавалось это не всегда, потому что Мать часто отправляла Алис с поручениями за Ограду. Наверное, она хотела сделать воспитаннице приятное – дать ей возможность вздохнуть полной грудью. Но перед тем как вырваться из тюрьмы и ощутить хотя бы ненадолго вкус свободы, Алис должна была отправиться к старейшине Майлсу или к его жене за разрешением. После того как возведение Ограды завершилось, верховный старейшина поделил деревню на клинья, как пирог, и передал по клину каждому старейшине в управление. Аргайлам в старейшины достался Майлс. Алис видела в нем не что иное, как тень верховного старейшины. И действительно, тот настолько тесно общался с верховным, преданно заглядывая ему в глаза, что Алис придумала Майлсу кличку. Она называла его Тупейшина. Куда бы ни направлялся верховный старейшина, при нем всегда находился Тупейшина Майлс, угодливо что-то шепчущий ему на ухо.
Уроженцы Дефаида могли беспрепятственно выходить за Ограду и возвращаться при соблюдении трех условий. Во-первых, надо было отметиться у охраны в сторожевой будке. Во-вторых, вернуться до захода солнца. И в-третьих, никогда, ни при каких обстоятельствах, не заходить в старые брошенные дома. Наказанием за нарушение последнего условия служило изгнание из Дефаида навеки. Оно и понятно, думала Алис, старейшины прекрасно знали, что люди, оказавшись на старом месте и глотнув там свежего воздуха прежней свободы, попросту не вернутся назад в пыльную тесную деревню.
К детям Гвениса, выходящим за Ограду, применялись еще более жесткие правила. От сирот требовалось сначала посетить своего старейшину и записаться в специальной книге. Затем им давали пронумерованный браслет, который полагалось носить за пределами Дефаида и вернуть обратно по возвращении. Значение имело не ношение браслета, а именно его возврат. И каждый старейшина знал: если браслет не возвращен ему в конце дня, значит, сирота из Гвениса ударился в бега.
А этого старейшины Дефаида боялись больше всего. Алис мечтала увидеть лицо верховного старейшины, если однажды он проснется и узнает, что все дети Гвениса ушли из Дефаида. Но только этого никогда не случится. Сироты знали свои обязательства в заключенной сделке. Они отдали Дефаиду свои глаза и уши, свои тела и детство, а взамен им предоставили кров, пищу, платье и какую-никакую защиту от угроз окружающего мира.
На долгой дороге из Дефаида в любом направлении путника подстерегали не только холод и голод. Среди детей начали ходить рассказы о том, что они видели по ночам на пастбищах. Речь шла о похожих на деревья женщинах, которые шептали и пели, звали поспать и отдохнуть. До сих пор женщины-деревья являлись только детям от шестнадцати лет и старше. И никто не последовал за их убаюкивающими голосами. Пока. Это лишь вопрос времени, думала Алис, наступит момент, когда один из сирот не устоит. Захочет уснуть. Кто из детей Гвениса не пожертвовал бы всем ради сна?
Никого из них не надо было уговаривать помалкивать об увиденном. Подобные толки в Дефаиде означали порку, а то и хуже – изгнание. Поэтому дети Гвениса рассказывали о поющих женщинах лишь друг другу, да и то тишайшими голосами, возвращаясь с полей.
Алис гадала: слышал ли пение кто-нибудь из уроженцев Дефаида? Являлись ли им пожиратели душ? Наверное, нет, думала она. По ночам деревенские уютно устраивались в своих домах внутри Ограды, куда не долетали звуки пения. Под защитой крепкой деревянной стены они были в безопасности. Никто и ничто не могло проникнуть через ворота в деревню без специального приглашения. Торговцев с фургонами пускали внутрь, но до захода солнца им предписывалось покинуть деревню. Охрана тщательно следила за этим. Всякий раз, глядя на очередного торговца, Алис вспоминала Паула. За долгие годы она много раз видела его. У них с женой Бети для Алис всегда была припасена улыбка. Увидев ее, Паул каждый раз говорил одно и то же:
– А вот и девчушка, которую я нашел. Ну разве она не красавица?
Он рассказал Алис, как старейшины не дали ему забрать ее в Лэйкс, хотя он приложил все силы, чтобы уговорить их. Но слишком нажимать нельзя, объяснял Паул, потому что ему могут запретить торговать в деревне. Кроме того, он считал, что ей лучше оставаться со своими в надежном доме, в безопасности, а не трястись в холодном фургоне. Он не знал тогда, да и не мог знать, как старейшины Дефаида обращались с детьми Гвениса, к чему их принуждали. Алис слушала оправдания Паула и видела, что он говорит чистую правду. Но даже в свои двенадцать лет – достаточно взрослая, чтобы понимать, как устроен мир, – она надеялась, что ему хватит смелости на большее, чем оправдания. Она хотела, чтобы он забрал ее и приютил у себя в Лэйксе, не думая о последствиях. Но она больше никогда не просила Паула избавить ее от участи пленницы в Дефаиде. И никогда больше они не вспоминали тот день, когда торговец оставил ее в Дефаиде, и ее горькие слезы.
Тогда она вообще плакала в последний раз.
Алис только успела домыть последнюю тарелку, когда Мать сказала ей, что пора отправляться в дозор. Лето подходило к концу, и ночи наступали теперь все раньше. Алис пошла в комнату прихватить теплые вещи. На шею она повесила свисток.
Наступила ее очередь сторожить овец. В такую ночь на пастбище даже неплохо. Она будет до утра гулять в высокой траве, а овчарки защитят ее, хоть и равнодушны к людям: единственная задача сторожевых псов – охранять овец от лис и волков.
Прогулки по заросшему травой полю всегда напоминали Алис о той ночи в Гвенисе, когда ей явились пожирательницы душ. С тех пор как она первый раз услышала от старших детей о пении и женщинах-деревьях, она была настороже и постоянно прислушивалась. Иногда ей казалось, что она чует пение и зовущий ее голос, тихий шепот, но потом она понимала, что это просто ветер шелестит листьями да ветки деревьев негромко шуршат в вышине. Интересно, думала Алис, сколько еще придется ждать, пока пожирательницы душ снова покажутся ей, и что тогда произойдет? Ее как будто притягивало к ним, но одновременно они ее пугали, вот почему она так мучилась. Другие дети, возможно, и перестали считать Алис особенной, но она-то знала правду. Изо дня в день она чувствовала себя чудовищем, разгуливающим среди невинных душ, как будто тут, по другую сторону запертых ворот, она попала в ловушку. Ощущение, что никто не видит ее настоящей сути, создавало пропасть между Алис и всеми, кто ее окружал, даже детьми Гвениса. У нее не осталось настоящих друзей среди них. Больше не осталось. Ее лучшая подруга Гэнор умерла в горячке, когда им было по десять лет. Гэнор начала угасать с первого дня, как ее привезли в Дефаид, и, прометавшись неделю в жару среди влажных от пота простыней, задыхаясь от кашля, она покинула этот мир. И даже Мать не смогла спасти ее.
Все это занимало мысли Алис, пока деревенские пели традиционный вечерний псалом, и она едва не опоздала к выходу через ворота Ограды. Пятнистая овчарка держалась у ее ног. Впереди по тропинке в сторону пастбища брел Дельвин, тот мальчик, за которого она уцепилась тогда, поскользнувшись на мостках Ограды. Это случилось давно, когда она была семилетней крохой. Вместе с ним на пастбище направлялись два его брата, Албон и Арон, шестнадцатилетние близнецы. Дельвину исполнилось двенадцать, как и ей самой, но Алис была на целую голову выше него ростом и шире в кости. Он же был тоненький, как тростинка, с волосами такими светлыми, что при лунном свете они казались серебристо-белыми. Дельвин передвигался быстро и бесшумно, за что братья наградили его кличкой Кролик.
Но в эту ночь Дельвин шел совсем медленно. По тому, как он еле передвигал ноги, Алис сразу поняла, что ему худо. И она заметила, как Арон, убедившись, что ворота Ограды закрылись за ними, присел и посадил Кролика себе на плечи. Алис пришло в голову, что Дельвин слишком большой, чтобы его нести: она не могла представить себя у кого-нибудь на закорках. С другой стороны, на вид Кролику нельзя было дать больше восьми лет. Как будто он отказывался расти в чужом месте, подумалось Алис. Она ускорила шаг и догнала ребят:
– Дельвину нехорошо?
Албон озабоченно посмотрел на Алис.
– У него жар, – ответил он.
Алис промолчала. Все дети знают, к чему ведет жар. Через несколько дней тебе или становится лучше, или жар усиливается, и тогда еще через неделю ты умираешь. Как Гэнор.
Арон сказал:
– Мы устроим его под деревом и оставим с ним собаку, а сами присмотрим за его пастбищем. Нашему Кролику нужно поспать, и тогда ему станет лучше.
Спать на посту было строго запрещено. Если старейшины узнают, Албон и Арон будут жестоко наказаны. Возможно, их даже приговорят к изгнанию. Но только старейшины ничего не узнают. Кто им расскажет? Никто из деревенских не посмеет ночью и носу высунуть за ворота Ограды, а уж тем более проверять посты. Пастбище Алис, окруженное со всех сторон прочной изгородью, чтобы овцы не разбредались, находилось сразу за полем Дельвина. Она помахала на прощание мальчикам и пошла дальше, сопровождаемая собакой. Текли долгие часы. Пока Алис обходила вверенный ей участок, луна поднялась высоко в небе, а затем стала клониться к западу – знак, что можно передохнуть. Алис замерзла, ей необходимо было что-то поесть, чтобы не заснуть. Она опустилась на землю под деревом и вытащила еду, взятую из дома. Съев толстый кусок острого сыра с черным хлебом, она вонзила зубы в яблоко и сгрызла его полностью до семечек и стебелька. Вздохнув, Алис подтянула под себя ноги, сев на корточки, и тут услышала мяуканье. Два желтых, сверкающих в лунном свете глаза уставились на нее, и из травы вышла небольшая полосатая дикая кошка, осторожная и любопытная. Кошки не приветствовались в Дефаиде. Старейшины в проповедях объявляли их изгоями Доброго Пастыря. Кошки необучаемые, пронырливые и себялюбивые, в отличие от собак, охраняющих стада. Верховный старейшина утверждал, что волки и дикие кошки – то же самое для Зверя, что собаки и люди для Доброго Пастыря.
Алис часто приходилось видеть, как дикие кошки охотятся на пастбищах, но они всегда были далеко. Ни разу они не подходили так близко. Она затаила дыхание, застыв на корточках. Кошка тоже замерла. Несколько секунд спустя животное начало приближаться осторожными шагами. Наконец, когда кошка оказалась почти на расстоянии вытянутой руки, Алис протянула навстречу открытую ладонь и стала ждать. Ей хотелось пощупать кошачью шерсть. Что-то холодное и влажное коснулось кончика пальца – кошка ткнулась носом ей в ладонь, потом лизнула руку и принялась тереться об нее мордочкой. В кошачьих глазах читались одобрение и призыв. Алис почесала ей за ухом и под горлышком, как в деревне обычно почесывают дружелюбных собак. В глотке животного зародилось урчание, распространившись затем по всему телу. Алис пришла в восторг. Ей передался трепет урчания, внутри разливалось тепло, девочке казалось, что и сама она покрыта шерстью. Она чувствовала кошку всем своим существом.
А потом она почувствовала боль. Животное полоснуло когтем ей по ладони, зашипело и отпрыгнуло. Шерсть на кошачьем теле поднялась дыбом, глаза сузились, из пасти показались острые клыки. Из длинной царапины на руке выступила кровь, ладонь жгло и саднило. Вот подлая тварь, подумала Алис. Она схватила камень, чтобы бросить в кошку, но та уже скрылась в высокой траве. Камень тем не менее полетел в ту сторону, куда скрылось животное, хотя Алис прекрасно понимала, что не попадет в цель. Потом она слизнула с руки кровь и поднялась, дрожа от холода.
Ее охватил озноб, и тогда она вспомнила о Дельвине. Он был совсем один и спал рядом с пастбищем. Может быть, подумала Алис, стоит проведать его. У нее есть мятный чай, пусть Дельвин попьет. Мать всегда говорила, что жар высушивает людей, поэтому их нужно постоянно наполнять водой заново. Алис решительно выпрямилась, забросила мешок за спину и направилась в сторону пастбища Дельвина.
Мальчик спал. Он свернулся калачиком под деревом, напоминая бесформенный комок под шерстяными одеялами, и только светловолосая голова оставалась снаружи.
И тогда Алис увидела их. Женщин, похожих на деревья, женщин – пожирательниц душ. Они летели через поле к Дельвину.
Одна из древесных женщин заметила Алис, и они направились в ее сторону. Они приблизились к ней, такие красивые, как феи, с широко раскрытыми совиными глазами серого цвета. Они все еще были выше Алис ростом, но уже не настолько. Длинные волосы, темные и спутанные, пронизывали листья и веточки. Одежды их, казалось, тоже были сотканы из листвы и ветвей или, может быть, земли, если земля может служить материалом для одежд.
Они подлетели совсем близко, так что можно было слышать их голоса, только Алис не поняла: это женщины приблизились к ней или она к ним.
Они положили руки ей на плечи с каждой стороны, как тогда, много лет назад. И как тогда, Алис ощутила невидимую нить, связывающую их между собой, и эта нить проходила через нее, Алис.
– Вот эта девочка. Помнишь ее, сестра?
– Да, Анжелика. Я помню девочку.
– Хочешь пойти с нами, девочка? Ты отдохнешь с нами немного.
Отдых. Это слово проникло в Алис, и она изо всех сил старалась не поддаться ему, не дать векам опуститься, не закрыть глаза. Как хотелось сладко заснуть. Отдохнуть. Но мысль о Дельвине заставила ее встрепенуться и распахнуть глаза.
– Но ее время еще не пришло, сестра. Сейчас не ее время.
– А-а, да, Бенедикта, но оно придет. Уже совсем скоро.
Они убрали руки с ее плеч. Невидимая нить прервалась, и женщины-деревья поплыли прочь, все дальше от Алис, пока наконец не исчезли из виду.

Глава 10

Алис опустилась на колени рядом с Дельвином и положила руку ему на лоб. Она ощущала его жар как свой. Голову и суставы пронзила внезапная боль, навалилась слабость. Алис почувствовала, как ее придавило к земле, как будто на плечи ей положили коромысло с полными ведрами. Она отдернула руку, и тяжесть исчезла. Тогда девочка развязала мешок и вытащила флягу с чаем, после чего тряхнула Дельвина за плечо. Он открыл глаза, не понимая, что происходит, и будто не видя Алис. Но вот глаза его прояснились. Однако овчарка, лежавшая рядом с мальчиком, не пошевелилась. Она была неподвижной, как камень. Алис дотронулась до густой шерсти и ощутила замедленное дыхание животного. Дыхание Алис тоже замедлилось, веки начали опускаться. Такое ей уже приходилось видеть раньше, в Гвенисе. Это был наведенный сон, неестественный. Алис поскорее убрала руку.
– Дельвин, – шепотом сказала она, опасаясь напугать мальчика, – выпей чаю.
Одной рукой она поднесла флягу к его губам, а другой помогла ему приподняться.
– Алис, – проговорил он, – мне снился такой странный сон.
– Что ты видел?
– Я видел, как два тонких дерева приплыли по воздуху из полей прямо сюда. – Тонким пальцем Дельвин указал на пастбище прямо перед собой. – Только вместо ветвей у этих деревьев были руки и ноги. Тогда я понял, что это не деревья, а женщины. И они просто… плыли ко мне. Они не говорили ни слова, но я чувствовал, что они зовут меня по имени, слышал их у себя в голове. Они вроде бы как пели для меня. Это было так красиво, Алис.
– А что случилось потом?
– Как раз в тот момент, когда я решил встать и пойти к ним, они замолчали… Вот и все, что я помню.
Алис опустилась рядом с Дельвином и, хотя раньше она не делала ничего подобного, привлекла мальчика к себе и положила его голову себе на колени. Потом она натянула его одеяло на них обоих и ласково погладила Дельвина по волосам. Она сказала, что теперь ему надо поспать. Алис сидела так несколько часов, ощущая, как жар постепенно выходит из мальчика. Ближе к утру, когда небо только-только начало светлеть, жар спал. Дельвин вспотел, и мокрые волосы прилипли к его голове. Обоим пора было возвращаться обратно в деревню, и Алис встряхнула мальчика за плечо. Они выбрались из-под одеял, вслед за ними поднялась и собака. Они отправились искать Албона и Арона.
Близнецов нигде не было видно, но внезапно внимание Алис привлекло непонятное волнение в середине овечьего стада – там словно образовалось пустое пространство, которое овцы окружили стеной, не решаясь в него ступить. Когда они с Дельвином пробрались сквозь стадо к этому месту, они увидели, что оба брата лежат на спине. Глаза и рты у них были широко раскрыты.
Это зрелище Алис уже довелось видеть: не просто смерть, а смерть души. Дельвин пронзительно закричал и схватился за свисток.
Алис вырвала у мальчика свисток и взяла за плечи:
– Слушай меня, Дельвин. Смотри на меня. На меня! Не на них.
Глаза мальчика все время устремлялись к братьям и ужасному выражению на их лицах, и Алис пришлось оттащить Дельвина подальше от тел.
Потом она снова повернулась к нему:
– Нам окажут помощь, Дельвин. Но сейчас ты должен внимательно меня слушать. Про тот сон, который видел, ты никогда, слышишь, никогда ни единым словом не обмолвишься старейшинам. И никому из жителей Дефаида. Ты понял?
Побелев от ужаса, Дельвин уставился на нее, а потом кивнул.
– И ты никому не расскажешь, что спал под деревом всю ночь. Ты скажешь, что пришел на свое пастбище, как всегда, а утром вернулся сюда и увидел братьев. Это все, что ты скажешь. Обещай мне, Дельвин.
Он снова кивнул, послушный, как ребенок. Нет, не ребенок, поправила себя Алис, тряпичная кукла вроде тех, с какими играют девочки в деревне. Подобие ребенка, в котором отсутствует жизнь. Она дунула в свисток и закричала, волоча за собой Дельвина. Первым на крик прибежал Мадог, и она рассказала ему о том, что они нашли. И о том, что Дельвин видел женщин-деревьев.
– Никому не говорите, – велел Мадог. – Ты ведь знаешь, о чем идет речь?
Он обращался к Алис, не к Дельвину. Мальчик ушел в себя, и там, где он теперь пребывал, не существовало ни слов, ни звуков.
Алис кивнула.
Мадог продолжал:
– Ждите тут, на пастбище, пока я схожу за старейшинами. Я скажу им, что вы возвращались с пастбищ, каждый со своего, и вот так и нашли близнецов. Ага? – Теперь он смотрел на Дельвина: – Ага, Дельвин? Ответь.
Дельвин поднял глаза, прозрачные и неподвижные, как вода. Он сейчас далеко, сказала себе Алис. Вот он здесь, рядом с ней, но его нет. Больше нет. И все-таки Дельвин наконец кивнул.
– Ага, – произнес он очень тихо.
Алис и Дельвин ждали старейшин на краю пастбища, не в силах смотреть на то, чего лучше бы никогда не видеть. Но когда прибыли старейшины, детям пришлось отвести их к тому месту, где лежали мертвые братья.
Старейшины долго смотрели на безжизненные тела. Потом верховный спросил Дельвина, как все произошло. Мальчик молчал. Рот открылся, но ни звука не вылетало из горла. Алис в страхе смотрела на Дельвина. Плохо, подумала она про себя, очень плохо. Старейшины не должны узнать о женщинах-деревьях и о том, как они призывали его. Любой сирота Гвениса, который признается, что видел пожирателя душ – и выжил, а потом рассказал об этом, – будет изгнан из Дефаида. Или еще хуже – сожжен, как сжигают ведьм. Как исчадие Зверя.
– Мы возвращались в деревню, каждый со своего пастбища, – начала Алис. – Албона и Арона нигде не было видно. И мы решили поискать их. Вот так мы нашли их. Мы ничего не трогали.
– Я задал вопрос мальчику. Не тебе, Алис. – Верховный старейшина нахмурил брови, так что они сошлись в сплошную линию над отвратительным крючковатым носом.
Остальные старейшины молчали.
– Это работа пожирателей душ, – объявил верховный. – Исчадий Зверя.
Остальные закивали.
Верховный старейшина продолжал:
– Зло тянется к злу. Подобное ищет подобное. Мальчики проявили непослушание. И вот перед нами доказательство. Почему каждый не сидел на своем пастбище? Почему они оказались здесь вместе? Сколько раз они уже обманывали нас, эти своенравные дети? Добрый Пастырь защищает только тех овец, что следуют за Ним.
– Все было точно так, как вы говорите, верховный старейшина, – заговорил Тупейшина Майлс. Руки он возложил себе на брюхо. – Эти мальчики призвали к себе Зверя. И хуже всего, что они, можно сказать, привели слуг Зверя к нашим воротам.
Последовало несколько вздохов. И в очередной раз Алис подивилась страху перед ночью этих мужчин, сбившихся в кучу за деревянной Оградой.
– Мальчики навлекли на себя Зло, – провозгласил верховный старейшина. – Но для верного стада Доброго Пастыря в Дефаиде ничего не изменилось. Жизнь пойдет своим чередом, нам же надлежит усвоить еще один урок: Добрый Пастырь может защитить только тех, кто верен Ему.
Алис до крови закусила губу. У нее было что сказать, слова рвались наружу, но она заставила себя молчать. Она смотрела на Дельвина и видела лишь отдаленное напоминание о том ребенке, которого она гладила и прижимала к себе всю ночь. А этот мальчик был зеркальным отражением того, прежнего, – тонкий, холодный, и ничего больше.

Глава 11

Днем, когда Алис очнулась после нескольких часов беспокойного, прерывистого, полного неясных видений сна, она упросила Мать послать ее с поручением за Ограду.
– Вижу, Алис, у тебя в глазах прежнее нетерпение, – сказала Мать. – И пытаться останавливать тебя бесполезно. Но неужели ты думаешь, что старейшина Майлс отпустит тебя в лес после ночного происшествия с бедными мальчиками?
Алис подняла взгляд на Мать:
– Ага, отпустит, если дать ему что-нибудь взамен.
Мать выпрямилась, уперев руки в бока:
– И чем же, по-твоему, мне его подкупить?
– Медком, Мать. Ты же знаешь, он обожает мед. Он и его толстое брюхо.
Мать резко одернула Алис, как будто их могли услышать:
– Я тебе уже сто раз говорила, Алис, и снова повторяю, что не хочу слышать подобных слов.
– Ты сама про него такое говорила, – возразила девочка.
– И это моя большая ошибка. – Мать покачала головой и протянула руку к полке, где стоял бочонок с темным почти до черноты медом. – Раз уж хочешь подкупить старейшину, пусть мед будет по-настоящему хороший.
Алис чуть было не улыбнулась, но вспомнила, что улыбаться сегодня совершенно нечему.
Мать передала Алис корзинку.
– Пойдешь за грибами, – велела она. – Грибы всегда сойдут. И скажешь мистрис Майлс, что отдашь ей половину собранного. Это ей понравится. Хотя как знать, что понравится этой женщине. Я вот не ведаю. – Она бросила взгляд на Алис. – А теперь иди.
Алис с Матерью вполне наловчились обманывать мистрис Майлс и ее мужа, старейшину Майлса. Обычно они не лгали напрямую насчет повода выйти за Ограду, а просто недоговаривали. Например, могли сказать мистрис Майлс, что идут за ягодами. И даже их собирали. Но собирали также и травы, способствующие прекращению цикла у женщин или облегчающие трудные роды. Такие снадобья старейшины строго запрещали. Месячные у женщин и деторождение определяет только Добрый Пастырь, говорили они. А Мать говорила: про это старейшины не знают стольких вещей, что и не перечислишь. Но Мать соблюдала осторожность. Она держала тайные средства у себя и никогда не упоминала чай, который дала в ту ночь Мэри.
Мать и Алис, конечно, были не единственными в деревне, кто скрывал разные вещи от старейшин. Все деревенские нарушали установленные правила и подкрепляли свои просьбы о разрешениях кто куском сыра, кто горшком варенья. Алис могла только дивиться богатству кладовых мистрис Майлс, и все благодаря подаркам.
Выйдя на залитую солнцем улицу, Алис болезненно сощурилась. Солнце на мгновение ослепило ее. Она постояла немного, прикрыв глаза ладонью, как козырьком, пока яркий свет не перестал иглами вонзаться в голову. Потом она начала потихоньку приоткрывать глаза, и окружающий мир снова появился перед ней. Уже неделю стояла сухая погода, и пыль летела отовсюду – ее поднимали идущие люди и лошади, проезжающие мимо телеги. Поверни Алис направо, она уже через пять минут очутилась бы у ворот Ограды. Если бы не разрешение, она сразу прошла бы через ворота и направилась в лес. Но за разрешением надо идти к старейшине Майлсу. Поэтому Алис повернула налево.
Не было в деревне домов краше, чем жилища старейшин. Сами здания не отличались большими размерами – это не приличествует избранным овцам Доброго Пастыря. Но побелка на их стенах всегда была свежей, а ставни на окнах содержались в отличном состоянии.
Мистрис Майлс, должно быть, стояла прямо за дверью, потому что, едва Алис постучала, она тут же появилась в дверном проеме, полностью заслонив его своим дородным телом. Это была внушительных размеров женщина, высокая и плотная, одетая в черное платье и белый накрахмаленный фартук. Густые брови черными полосами пересекали лицо, пепельные волосы были убраны в тугой пучок.
– Говори быстрее, дитя, что тебе нужно. Сегодня один за другим приходят, некогда делами заниматься.
Алис вручила ей корзинку, где стоял бочонок с медом:
– Мать хочет послать меня собирать грибы. Велела половину отдать вам.
– Что ж, спрошу у старейшины. – Мистрис Майлс всегда величала мужа по должности.
Она закрыла дверь, оставив Алис ждать снаружи.
Наконец дверь снова отворилась.
– Старейшина дает тебе разрешение. Он сделал запись об этом в книге. Однако смотри не задерживайся. Он узнает, если ты замешкаешься.
Мистрис Майлс вернула Алис корзинку, уже без меда, и дала тяжелый железный браслет с номером 9, выбитым на внутренней поверхности.
Девочка надела браслет на руку, кивнула и повернулась спиной к широким юбкам мистрис Майлс.
По дороге в лес Алис размышляла о снах, которые видела, когда спала после дежурства. Мертвые Албон и Арон ей не снились, нет. Хотя хорошей девочке, вероятно, они приснились бы. Девочке, чуждой таких вещей. А ей даже не снились пожиратели душ. Во сне ей явился Зверь. Прошло пять лет с тех пор, как она встретила его тогда в лесу. И все пять лет она гадала, увидит ли его снова. Но во сне этих пяти лет как не бывало. Непогода, что составляла его суть и смысл, оставалась все такой же яростной. Все так же Алис ощущала себя частью Зверя, а он являлся частью всего: камней и потоков, гор и деревьев, – и это ощущение было настолько сильным, что ей казалось, будто внутри у нее дует ветер. Все это время она не переставала размышлять: хорошая ли она, как ее Мать, или плохая, как пожирательницы душ? Какая-то часть Алис хотела быть хорошей. А другая ее часть, требовательная и навязчивая, все время спрашивала, зачем ей это. Что она получит взамен, если будет хорошей? Накрахмаленный фартук? Жизнь, проведенную на Ограде?
Алис вспоминала о своих чувствах, когда перед ней появились женщины-деревья, о том, как она почти сдалась, только бы поспать, как готова была согласиться на все ради краткого отдыха. Вспомнила, как готова была пойти с пожирательницами, позови они ее второй раз. И еще она вспомнила, как перестала быть собой, когда коснулась Зверя, кошачьей шерсти и пылающей от жара головы Дельвина. Она чувствовала себя совсем по-другому, когда дотрагивалась до живота Мэри. Тогда Алис оставалась вне той болезни, которую чувствовала. А с другими разъединения не было. Наверное, однажды она коснется чего-нибудь или кого-нибудь и навсегда расстанется с собой. Интересно, пожиратели душ сначала тоже такое чувствовали? Алис хотелось задать эти вопросы Матери, но ведь тогда Мать неизбежно все узнает. Увидит каждое вранье и недомолвки Алис, постигнет все ее проступки. И Алис не сможет больше скрывать от Матери, что позволила этим существам забрать ее маму и папу. И тогда Мать начнет по-другому относиться к Алис. Или вообще перестанет к ней как-либо относиться. А ей, Алис, такое не под силу вынести.
Алис вошла в лес, и ее сразу же окружили зелень и влага. Какая радость после суши и пыли деревни! Она шагала все дальше по сырому мху и покрытым плесенью гниющим листьям, плечи и спина ее расслабились, и ей подумалось, что здесь ее место, в лесу, а вовсе не в деревне, на Ограде или на пастбище. Только здесь, чувствовала Алис, она к чему-то идет, а не топчется бессмысленно вокруг правды о самой себе, чтобы так никогда ее и не узнать.
Она продолжала углубляться в лес безо всякого направления. Просто шла все дальше и дальше.
Когда его теперь уже знакомый голос зазвучал у Алис в голове – голос, идущий изнутри, но не принадлежащий ей, – ее охватило сильное волнение. Да, это неправильно, она знала, совсем неправильно. Но именно за этим она и пришла в лес. Она всегда ходила в лес за этим. Чтобы найти его.
– Ты видела их снова, и они видели тебя. 
– Ага, – отозвалась Алис.
Она огляделась по сторонам и увидела под деревьями Зверя, приближающегося к ней широкими шагами на согнутых в коленях лапах. Алис рассматривала его кожистые крылья. Интересно, как они выглядят, когда он летит.
Он подошел ближе, совсем близко, и стал принюхиваться. Ноздри его раздувались над клыками, черный язык свисал вниз. Алис чувствовала его дыхание – это был запах опавших листьев. Он постучал длинным когтем по браслету у нее на запястье.
– Дай мне. Дай мне это .
Алис стащила с руки браслет и отдала ему. Зверь зацепил его когтем. Держал его.
– Ты видела, что они сделали? Видела, как они похитили то, что не должно быть похищено? 
– Нет, – ответила Алис. – Видела только итог.
– Как и тогда .
Как и тогда. Когда убили ее маму и папу. Ну конечно, то же самое. Забрали других и не тронули ее. А она позволила. Она пальцем не пошевелила, чтобы остановить их. Не стала предостерегать или угрожать. Ей даже не пришло в голову вмешаться. Воистину, она гадкая девочка. Может быть, именно поэтому пожиратели душ ее не трогают. Они едят только добрые души.
– Почему? Почему они не взяли и мою душу тоже?
– Они не забирают детей .
– Почему?
– У них нет ненависти к детям. Пока нет .
– Пока?
Зверь не ответил. Склонив голову набок, он разглядывал ее.
Алис смотрела в его влажные черные глаза, и лес вокруг нее стал расступаться. Она поняла, что падает. В земле разверзлась дыра, огромный Провал, и она падала в него. В Провале ничего не было. И сам Провал был ничем. Больше не осталось ветра, и непогоды тоже не осталось. Исчезли запахи земли и воды. Провал окружал Алис. Здесь не раздавалось ни единого звука, даже ее собственного пронзительного крика, заглушенного и остановленного в груди.
А потом Алис вернулась. Снова вокруг нее рос лес, повсюду слышались звуки капающей с листьев воды, пахло сырым мхом.
– Ты видела Провал. Он расширяется, углубляется, растет и темнеет с каждой новой душой, которую они забирают. 
Алис качнула головой, стараясь стереть образ – или ощущение – страшной черной дыры в земле. Это движение вызвало из глубин души ужасное воспоминание.
– Я видела однажды картинку, – произнесла Алис. – На ней был ты. И ты сидел на дне огромной черной дыры и ловил осужденные души, которые падали прямо тебе в пасть.
– Я так не поступаю. 
– Ага, – согласилась Алис и поняла, что и впрямь не верит, будто Зверь глотает грешников. Существо перед ней, возможно, и выглядело как на картинке в книге, но было совсем другим. И Алис вспомнила, как когда-то давно по пути в Дефаид Паул говорил ей: все эти байки, которые старейшины рассказывают о Звере и пожирателях душ, на самом деле чепуха, лишь выдумки, которыми они запугивают народ. Книга верховного старейшины – просто выдумка, разве нет? Сказка, которую верховный старейшина рассказывал самому себе и людям, чтобы удержать их на праведном пути. Удержать в стаде. Не позволять разбредаться по лесу, где нет накрахмаленных фартуков и белых воротничков, молитвенных домов, правил, браслетов и записей в книге.
Алис взглянула на Зверя:
– Что ты такое?
– Я Зверь. Вот все, что я есть. Все, чем я всегда был. 
– Провал угрожает тебе? – спросила Алис.
– Он угрожает всем и всему .
– Разве ты не способен закрыть его? Не способен остановить пожирателей душ? Ты Зверь, разве ты не можешь творить все, что хочешь?
Зверь молчал. И тогда Алис сделала единственное, что ей пришло в голову. Она потянулась к нему и положила руку на покрытую густой шерстью грудь. И первой ее мыслью было, какой же он хрупкий: она словно коснулась птицы, у которой перьев больше, чем плоти.
А потом она полетела. И она росла. И плыла. Она заставляла почки прорастать, а листья падать. Животные гнездились на ней, сквозь нее ползали жучки и червячки, на ней из яиц вылуплялись птенцы. Она стала землей, водой и воздухом.
И теперь она поняла. Зверю не остановить пожирателей душ, как не остановить их ветру. Или дождю. Или листочку дерева.
– Ты та девочка. Ты как они. Ты должна закрыть Провал .
Раньше Алис хотелось наконец понять, что такое Зверь и почему он явился только ей. Теперь, когда она получила ответ, в ней взметнулась паника, точно стая потревоженных птиц.
– Ты хочешь, чтобы я закрыла Провал, – сказала она. – Но когда? Как?
– Когда будешь готова, ты сама поймешь как .
Зверь присел на длинных лапах. Прыжок – и он исчез из виду.

Где расцветает страх 

Сестры уставились на тела мальчиков, распростертые на земле. Больше не будет усталости, не будет страха. Анжелика втянула ноздрями воздух вокруг них. Ничего. Они с Бенедиктой всё забрали.
А из ничего вырастет новый страх. У сестер будет много еды. Со временем.
Бенедикта коснулась ее руки.
– Послушай, сестра, – сказала она, – в следующий раз не будем оставлять тела. Сначала заведем их подальше в лес, перед тем как дать им отдохнуть.
– Почему, сестра?
– Подумай об остальных. Если они так и не узнают, что сталось с их бродяжками, они будут ждать и высматривать их. Чувствуешь их тревогу?
Анжелика коснулась лица сестры и увидела свое отражение в ее глазах.
– Так, сестра. Всё так.
Овцы глазели на них, не прекращая жевать. Пустые глаза на пустых мордах. Сестры поплыли сквозь них. Овец относило в стороны, как снежные хлопья в пургу.
Сестры теперь вернутся в лес. Отправятся в горы. На озёра. Они слетают на другие пастбища других деревень, заманят сонного торговца. Сестер снова обуял голод – столько душ ожидают своего часа.
А потом они заметили еще одного мальчика. Маленького, намного меньше тех близнецов, которых они забрали. Мальчик лежал под деревом, рядом с ним свернулась клубком собака. Мальчик не шевелился, но собака не спала. Она насторожила уши.
– Собака, засни, – проговорила Бенедикта.
И та заснула.
– Мальчик, проснись, – сказала Анжелика.
И он проснулся.
Глаза мальчика распахнулись, сердце его устремилось им навстречу.
– Сестра, – сказала Бенедикта, – он совсем еще ребенок. Его время не пришло.
Анжелика втянула воздух вокруг мальчика:
– Верно, его час еще не настал. Чувствуешь запах, сестра? Он пахнет дождем. У тех, других, кислый запах. Этот свежий. Чистый.
Бенедикта в свою очередь втянула воздух. Да, всё так.
– Заберем его, Бенедикта? Заберем для себя, не дадим ему прокиснуть от страха?
Прежде чем Бенедикта успела ответить, появился другой ребенок, девочка. Та девочка. Та, которая как они, но не они. Они поплыли к ней и, коснувшись девочки, перетекли сквозь нее.
Сестры уловили запах зеленого леса.
Они предложили ей отдохнуть, но она колебалась, и они тоже. Ее час еще не настал, как и у мальчика. Из нее получилась бы скудная трапеза. Сестры вгляделись в ночь и оставили девочку и мальчика там, где нашли их. Мальчик снова заснул, ему снились похожие на деревья женщины. Снились сестры.
Да, они оставили его, но ненадолго. В этом мальчике они уловили томление, его сердце стремилось к ним. Сестрам не придется приходить за ним – он явится сам. И скоро.
Его приведет тоска.

Часть 3
Слышишь, он скребется в дверь?

Глава 12

Мать взяла на себя вину за потерю браслета с номером 9. Она объяснила мистрис Майлс, что не надо было ей посылать Алис так рано, до того, как она выспалась. Стоит ли удивляться, что ребенок потерял браслет, сказала она. А потом Мать отдала мистрис Майлс последний оставшийся у нее горшок с черничным вареньем.
На следующий день после того как Алис с Дельвином нашли тела Албона и Арона, Дельвин исчез. Старейшины заявили, что мальчик убежал, но дежурившая на воротах охрана утверждала, что его никто не видел. Алис представила, как маленький Дельвин в шапке на светловолосой голове забирается в фургон одного из фермеров. А потом выскальзывает оттуда, никем не замеченный. И конечно, он убежал в дневное время, когда никому из детей Гвениса не придет в голову вспомнить о нем или остановить его. Он убежал, пока сироты спали.
Со временем утрата трех братьев стала основой поучительной истории, которую в Дефаиде рассказывали на ночь детям.
– Сурова расплата за непослушание, – внушали им.
Троих детей Гвениса не стало, и жизнь в Дефаиде вернулась в прежнее русло. Но тремя потерями дело не ограничилось. Дельвин был первым бродяжкой, а после него сбежали еще восемь сирот Гвениса. В отличие от Дельвина, всем беглецам, исчезнувшим вслед за ним, уже исполнилось шестнадцать лет. Они, как обычно, пошли ночью на пастбище охранять овец и больше не вернулись.
Когда сбежал первый шестнадцатилетний, деревенские зафыркали. На оставшихся детей Гвениса стали смотреть с презрением. Поселяне вспоминали слова верховного старейшины, который любил повторять: «Подобное стремится к подобному». На всех этих детях, шептались жители Дефаида между собой, лежит печать Зверя.
Затем пропал еще один шестнадцатилетний. Потом третий. Мысли деревенских обратились к собственной судьбе. Об этом не говорилось вслух, но Алис тем не менее чувствовала, как страх витает в воздухе. Запах страха приносил легкий ветерок, он щекотал Алис ноздри. Она читала мысли деревенских: «Кто будет охранять Ограду, если все дети Гвениса убегут?»
Пока жители Дефаида в тревоге перешептывались между собой, дети Гвениса держали язык за зубами. И только когда они уходили на закате на пастбища, разговор иногда переходил на тему бродяжек. Одни надеялись, что беглецы благополучно добрались до другой деревни. Другие придерживались противоположного мнения, но держали его при себе, особенно если речь заходила о братьях или сестрах присутствующих. Но все очень старались не связывать убежавших и женщин, похожих на деревья. Инид раздала всем плотные клубочки шерсти и велела засовывать их в уши по ночам, если вдруг послышится пение. Алис видела, что старшие сироты закатывают глаза и выбрасывают клубочки. Разве затычки в ушах спасли бы Албона и Арона, говорили они. Стоило очередному сироте Гвениса достичь шестнадцати лет, с этого момента как будто переворачивались огромные песочные часы и начиналось ожидание. Много месяцев подряд после ухода Дельвина Алис, вместо того чтобы следить, не появилось ли на горизонте Зло, не шныряет ли оно среди овец, все искала взглядом светловолосую головку Дельвина. Со своего поста на Ограде или с пастбища она высматривала мальчика каждую ночь. А когда утром открывались ворота Ограды, она надеялась увидеть, как он проскользнет внутрь, бледный и тихий, подвижный и юркий. Но он не вернулся.
После того как Дельвин убежал, Алис начала вести учет детей Гвениса, стараясь запомнить имена всех и каждого, даже младенцев, умерших еще до того, как они научились говорить. На одной из нижних юбок, там, где никто не увидит, она вышила имена всех сирот родной деревни. Братьев и сестер она ставила рядом. Имена тех, кто умер, Алис прошила тонкой нитью насквозь. Тех, кто сбежал, она отметила тонкой строчкой в самом низу.
За три года, что прошли с момента исчезновения Дельвина, Алис выросла из этой нижней юбки, и тогда она вырезала из нее аккуратный лоскуток со всеми именами и спрятала его в карман платья. Иногда, ежась ночью от холода, она доставала лоскуток и проводила подушечкой пальца по рубчикам нитей, обозначавших имена. Имя Дельвина она выискивала чаще всего.
И вот ей исполнилось пятнадцать лет. Стоя на сторожевой вышке Ограды, она зоркими глазами обводила темное пространство полей, уже много лет знакомое ей до мелочей. И снова ее пальцы выискивали имя Дельвина на лоскутке. Если вдруг он еще жив, то уже не мальчик. Он одного возраста с ней, Алис. Почти мужчина. Алис гадала, узнает ли она его теперь. Ночной холод пронизывал ее до костей. Нет, конечно, его уже нет в живых.
Где-то глубоко в сознании она чувствовала: связь прервалась, и концы тонкой нити, что связывала ее и Дельвина с тех самых пор, как он спас ей жизнь, безжизненно повисли, колеблемые ветром. Ее друг ушел. Пожиратели душ забрали его, как заберут любого из них. Алис чувствовала, что Анжелика и Бенедикта затаились и выжидают благоприятного момента, чтобы заполучить всех детей, одного за другим, и оставить Дефаид без охраны. И с каждым ушедшим ребенком, мальчиком или девочкой, едкий страх, посеянный пожирателями душ среди деревенских, пускал новые ростки. Алис представляла, как женщины-деревья втягивают в себя воздух и ощущают усиление этого страха. Она часто вспоминала их слова, которые слышала в их последнюю встречу: «Ее время еще не пришло. Но оно придет, уже совсем скоро». До шестнадцатилетия Алис осталось всего несколько месяцев, и тогда ее песочные часы перевернутся. Три года прошло с тех пор, как она видела Зверя, как он показал ей Провал и сообщил, что ей, Алис, предстоит его закрыть. Время – для любых действий – подходило к концу.
Послышалось тихое, едва слышное уханье. Оно доносилось из соседней дозорной башни. Алис повернула голову в ту сторону, откуда шел звук. Это Элидир возвещал о близком восходе солнца. У мальчика был особый талант точно чувствовать момент, когда первый солнечный луч коснется горизонта. Единственная сестра Элидира, Гленис, убежала два года назад. Возможно, именно ее побег и сделал его таким наблюдательным. Алис направилась к своей башне, и Элидир кивнул девушке, перед тем как она начала спускаться.
Зеркала в Дефаиде запрещались – верховный старейшина уверял, что они притягивают Зверя. Но Алис не нужно было зеркало, чтобы знать, как она выглядит. Ее лицо, длинное, худое, с темными кругами под глазами, было таким же, как лицо Элидира.

* * * 

– Просыпайся, дитя.
Алис уже не спала. Она слышала шаги Матери, но ждала, когда Мать заговорит, перед тем как открыть глаза и увидеть неструганый дощатый потолок своей спальни. В отличие от беспокойных ночей в детстве, теперь Алис мгновенно засыпала, едва забравшись в постель и недвижно лежа на спине, как сама смерть. И так же мгновенно она просыпалась.
Мать некоторое время постояла у двери в ее комнату, проверяя, чтобы воспитанница не заснула снова. Хотя за Алис такого не водилось. Она встала и застелила узкую кровать шерстяным одеялом. Потом натянула шерстяные чулки, зашнуровала крепкие ботинки и надела темно-серое платье, когда-то доходившее ей до пяток, а теперь едва прикрывающее щиколотки. Совсем скоро ей понадобится новая одежда. У нее было еще одно платье, коричневое и достаточно длиннее, но Алис его терпеть не могла. Юбка была слишком узкая и путалась в ногах всякий раз, когда Алис делала широкий шаг. У нее еще было голубое платье, очень удобное. Но день был не для голубого наряда, а для серого. Алис взяла деревянный гребень со столика у кровати, расчесала волосы, заплела их в косу и завязала внизу тонким кожаным ремешком. Напоследок она повесила на шею свисток.
День выдался ясный и холодный. Сквозь закрытые ставни с площади доносился смех: резвились дети Дефаида. Младшие утром были на занятиях; скоро матери позовут их домой обедать. Те, кто были старше четырнадцати лет, те же часы проводили с матерями в обучении ремеслу, уходу за скотом, шитью и стирке или собирали урожай и пасли стада вместе с отцами. Для детей Гвениса день только начинался. По всей деревне сироты сейчас облачались в шерстяные вещи. После обеда их ждали домашняя работа или хозяйственные поручения. Дети школьного возраста примерно час времени уделяли урокам. Конечно, у них не так было много предметов, как у детей Дефаида, – времени не хватало, но их обучали чтению и письму, а также простому счету. Потом наступало время ужина, а дальше сироты отправлялись на дежурство. Прошлой ночью Алис несла дозор на Ограде. Теперь ей предстояло идти охранять овец.
Мать накрыла стол для обеда, и Алис пробралась на свое место. Отец уже сидел за столом, положив руки на колени. Кепку он повесил на крючок, пепельные с проседью волосы были мокрыми, и он зачесал их назад. Алис видела борозды от гребенки у него на шевелюре. Рубашка чистая: Отец всегда переодевался к обеду. К ужину он снова будет усыпан мелкими опилками, и каждая складка на лице и ушах покроется слоем древесной пыли.
– Добрый день, Отец.
– Здравствуй, Алис, – ответил он.
Мать поставила перед ними тяжелые тарелки, потом принесла миску и для себя. Баранина с подливой, картошка, груда тушеных овощей, черный хлеб с маслом.
Отец прикрыл глаза, Мать с Алис последовали его примеру.
– Добрый Пастырь, благодарим Тебя за этот щедрый дар. – Отец открыл глаза и взял вилку.
– Старейшина Майлс заходил, он искал тебя, – сказала Мать.
– А-а, – отозвался Отец.
– Он заглядывал в мастерскую, но не нашел тебя.
– Меня не было.
Мать выжидающе смотрела на него. Алис была уверена, что та долго не выдержит. Мать отличалась беспокойством и нетерпеливостью, хоть изо всех сил старалась их подавлять. Вот почему, наверное, они с Алис так хорошо ладили. Это было их общее свойство.
– Я поняла. Непонятно только, где ты был. Это нормально, что люди хотят знать, куда девались их близкие.
– Нормально, нормально, – отозвался Отец.
Он положил в рот большой кусок баранины и тщательно прожевал. Проглотил. Запил водой. Чтобы не улыбнуться, Алис начала есть. В уголках губ Матери появились многочисленные морщинки, и она опустила вилку.
– Элдред. – Так звали Отца. Раз прозвучало его имя, значит, терпение Матери подошло к концу.
Отец поднял взгляд серых глаз и посмотрел прямо в карие глаза жены:
– Я помогал Ллойду с починкой крыши.
Мать, казалось, съежилась на стуле. Она моргнула, покосилась на Алис и отвела взгляд, когда та посмотрела на нее.
– В деревне? – спросила Мать.
– Снаружи. В старом доме. – Отец покосился на нее и снова уставился в тарелку. – Когда была буря, ветка упала на крышу его дома. Пробила дыру будь здоров. Ничего страшного, но лучше подлатать.
– А разрешение туда идти у тебя было? – задала вопрос Мать, хотя заранее знала ответ.
Разрешения на посещение прежних домов не выдавались, это было строго запрещено, и никакие исключения не допускались.
Мать пристально смотрела Отцу в лицо, все-таки ожидая ответа. Алис видела, что Мать даже не приступила к трапезе. Но она и вообще ела мало и была кожа да кости.
Отец, взглянув на Мать, продолжал жевать.
– Элдред, – произнесла Мать так тихо, что движения губ почти не улавливались.
Алис почувствовала запах страха, едкий, бьющий в нос.
– Я знаю, Хелед, знаю. – Отец перевел взгляд на Алис и снова на Мать.
Кивнув, Мать взяла вилку и принялась есть.

* * * 

Выйдя на улицу, Алис прошла мимо школьного двора, где самые младшие из детей Дефаида играли после обеда. У забора, окружавшего двор, она увидела семилетнего Рена, старшего сына Мадога и Инид. Рен уже достиг возраста, когда начинают ходить на ночные дежурства. Проходя мимо него, Алис замедлила шаг и проследила за его взглядом.
Дети встали в кружок, а один крепкий на вид мальчик ходил вокруг них и пел:

Там, в лесу, таится Зверь.
Поскорей закрой-ка дверь.
А не то придет он в ночь,
Чтоб с собою уволочь.

Там, в лесу, таится Зверь.
Слышишь, он скребется в дверь?
Душу он твою возьмет
И нутро твое сожрет.

Там, в лесу, таится Зверь,
Он в твою заходит дверь.
Съест тебя, пока ты спишь,
Кожу выбросит в камыш.

На последнем слове – «камыш» – крепыш дотронулся до плеча маленькой светловолосой девочки и бросился бежать по кругу, преследуемый ею. Все дети с веселым ужасом вопили, пока он бежал, чтобы занять освободившееся место в кругу. Раньше Алис знала всех детей Дефаида по имени, но, чем старше она становилась, тем меньше они ее интересовали. Крепыша она, однако, узнала. Это был один из внуков верховного старейшины, проныра и драчун по имени Вин. Он был из тех мальчишек, которые всегда делают гадости, когда взрослые не видят. Он с легкостью добежал до места девчушки, прежде чем она смогла догнать его, и теперь Зверем стала сама девочка. Алис покачала головой. Бедняжке придется оставаться в роли Зверя до конца дня, если ей не подвернется кто-нибудь поменьше и послабее.
Ох уж эти дети с их шалостями! Алис не помнила, чтобы сама когда-то играла с таким увлечением. Может, игры стали более жестокими? Наверное. Но потом ей вспомнилось, с каким удовольствием она сама пугала Гэнор.
Алис посмотрела на Рена. Мальчик стоял, опираясь подбородком на забор.
– Где твоя мать?
– С малышами, – ответил Рен, не отводя взгляда от играющих детей.
У Инид и Мадога недавно родилась двойня, мальчик и девочка. Понятно, что Инид сейчас очень занята. Алис всмотрелась в Рена. Худой и не такой розовощекий и ясноглазый, как обычно. Она положила ладонь на копну темных волос. Усталость… Алис чувствовала ее нутром.
И было что-то еще – какая-то тоска, которая ширилась и росла, так что Алис ощутила слабое головокружение. Рен удивленно посмотрел на нее. Она убрала руку.
– Вот ты где, – раздался позади них женский голос. Это была Инид. – Я как раз уложила двойняшек спать. Пойдем-ка.
Инид было уже двадцать пять, и она выглядела на свой возраст.
– Мы готовим Рена к дежурствам, – объяснила она. – Он учится засыпать днем, при свете.
Учитывая исчезновения подростков, старейшины начали присматриваться к новому поколению детей Гвениса для набора новой охраны пастбищ и Ограды. Восемь лет назад из Гвениса прибыли пятьдесят детей. Осталось только двадцать пять, то есть ровно половина. Остальные умерли из-за болезней, погибли в результате несчастных случаев или убежали. Рен был первым из народившегося потомства.
– Вот как, – сказала Алис. – Я и подумала, что вид у него усталый.
– Да, усталый. Как и у любого из нас, правда?
Инид дали специальное освобождение от дежурств на время беременности и выкармливания младенцев, но как только им исполнится год, она снова начнет подниматься на Ограду, а двойняшек будет оставлять на ночь в одной из деревенских семей. Алис подумала, что Инид или Мадог смогут присмотреть за Реном, если им придется дежурить вместе.
– А тебе разрешат держать Рена при себе, когда ты дежуришь? – спросила Алис.
– Мадог подал прошение старейшинам. – Инид натянуто улыбнулась. – Посмотрим, что из этого получится. Пойдем, Рен.
– Хочешь, я помогу? – не раздумывая, предложила Алис. Она вспомнила, как Дельвин спас ей жизнь в ту первую зиму. – Я бы присмотрела за ним.
Теперь Инид улыбалась по-настоящему – зубов не было видно, но мягкие щеки округлились. Она даже дотронулась до руки Алис, очень быстро. Мозоли на пальцах молодой матери царапнули кожу. Инид повернулась и потянула Рена за собой. Мальчик неохотно отвел взгляд от играющих детей. Алис смотрела им вслед. Она заметила, что штанишки Рена болтаются мешком, плотно прихваченные в талии старым отцовским ремнем. Рукава курточки были завернуты несколько раз. Куплено на вырост, подумала Алис. Неужели она сама когда-то была такой маленькой? И ей исполнилось столько же лет, когда она первый раз поднялась на Ограду?

Глава 13

Алис осторожно ступала тяжелыми ботинками по мерзлой земле. Каждый ее шаг сопровождался громким хрустом льда, покрывшего грязь под ногами. Корзина была тяжелой, и, хотя Алис выжимала рубашки Отца до тех пор, пока с них не перестало капать, вода пропитала шерстяную ткань ее пальто. В этот послеобеденный час солнце светило вяло, будто ему не хватало сил преодолеть усталость и держаться на небе.
Обычно Мать сама развешивала белье, когда солнце еще стояло в зените, но сегодня она плохо себя чувствовала и попросила Алис постирать рубашки и повесить их сушиться. Алис с непривычки копалась со стиркой вдвое дольше, чем Мать, и справилась далеко не так хорошо. Алис прикинула, что белье скорее заледенеет, чем высохнет, когда она перед ужином будет снимать его, и рубашки придется досушивать у очага, где с них снова потечет вода, и на полу образуется большая грязная лужа.
Устанавливая распорядок жизни в Дефаиде, старейшины объявили, что развешанное по всей деревне белье выглядит неопрятно и недостойно. Одежда соприкасается с кожей, а кожа – это нечто интимное. Поэтому женщинам предписывалось заниматься стиркой у себя на кухне или во дворе и развешивать белье на общих веревках в специально отведенном месте на южном краю деревни. Допускались туда только женщины, дабы ни один мужчина не мог лицезреть, как полощутся на веревке обмякшие нижние юбки. От женщин ожидали большей сдержанности в отношении болтающегося на ветру мужского исподнего.
Веревки были натянуты между столбов, и каждая семья располагала своим участком, длиннее или короче, в зависимости от числа домашних. Веревка Матери была короткой, а рядом белье развешивала узколицая мистрис Дэниелс, а за ней – мистрис Харди. Когда появилась Алис со своим узлом, обе кумушки были уже на месте. Вокруг них с несчастным видом и громким хныканьем отирались сопливые отпрыски – им хотелось домой. Та же картина, помноженная на общее число женщин, наблюдалась у других веревок. Селянки с серыми лицами горбились над корзинами с бельем, облепленные мокроносыми детишками.
Ни мистрис Дэниелс, ни мистрис Харди не поздоровались с Алис и не заговорили с ней, да она и не ждала от них приветствий. Женщины были слишком поглощены сплетнями о прибывших утром торговцах, чтобы обращать на Алис внимание.
Необходимость идти развешивать белье лишила девушку возможности прогуляться мимо торговых фургонов, так что она их еще не видела. Ее интересовало, прибыли ли Паул и Бети. Если прибыли, то надо бы пойти к ним.
– Как ты думаешь, это их сын? – говорила мистрис Харди, развешивая на прищепках плотные штаны своего супруга.
Сын? Нет, тогда речь не о Пауле и Бети. А ведь Алис так надеялась увидеть их.
– Да им все равно, я так понимаю, – отозвалась мистрис Дэниелс. Она бросила свое занятие и, понизив голос, добавила: – Ты же знаешь, эти торговцы женятся на собственных сестрах, а торговки берут в мужья братьев.
Мистрис Харди скомкала мокрый фартук и вытаращила глаза на собеседницу:
– Да не может быть!
– Говорю тебе, – продолжала мистрис Дэниелс. – Сыновья, племянники, дочери, кузены – все годятся. Развратные твари. А еще я слышала, что у них мужчины ложатся с мужчинами, а женщины – с женщинами.
– Зачем это?
Мистрис Дэниелс скосила злобные глазки на мистрис Харди. Та смутилась.
– Но вот в чем загвоздка, – заговорила мистрис Харди. – Почему же Добрый Пастырь не покидает этих варваров?
Она накрыла ладонью левое ухо болтающейся рядом дочки, а правое прижала к своей юбке с такой силой, что малышка начала выворачиваться.
– Как же они ездят везде, где пожелают, а их не трогают? Я имею в виду, не трогают пожиратели душ.
– Торговцы – пасынки Зверя, вот как. – Мистрис Дэниелс уверенно кивнула, и Алис поймала себя на том, что она вешает белье медленнее, чем могла бы.
Что за ерунду они болтают, эти женщины? Да и все деревенские. Как будто они хоть что-нибудь знают о пожирателях душ. Или о торговцах. Или вообще о чем бы то ни было. Правильно Мать называет этих кумушек мистрис Слепая и мистрис Тупая.
– Да что ты говоришь! – вскрикнула мистрис Харди.
Она так выпучила глаза в ожидании новых сплетен, что Алис опасалась, как бы глазные яблоки у нее вовсе не выкатились из черепа.
– Говорю тебе, – продолжала мистрис Дэниелс, – мистрис Майлс рассказывала, что они приносят первенцев в жертву Зверю. Отрубают младенцам голову, чокаются и пьют их кровь за здоровье Зверя.
Слова эти она произносила свистящим шепотом и не обратила внимания, что ее сынишка перестал хныкать и уставился на мать, разинув рот. Из носа у него текли густые желтые сопли.
– Ага, а потом танцуют голые при луне.
– Храни нас Добрый Пастырь, – отозвалась мистрис Харди. – А что же они делают с головами?
Мистрис Дэниелс наморщила лоб:
– С какими головами?
– С головами младенцев, Агнес. Которые отрубают.
И тут раздался громкий вопль. Мальчик и девочка одновременно так пронзительно заорали, что Алис чуть не уронила корзину.
– Ты что кричишь, дитя? – Мистрис Дэниелс оттолкнула мальчика от своей юбки и тряпкой небрежно вытерла ему лицо. – Почему ты не можешь вести себя, как твоя старшая сестра, тихонькая, как мышка? – Внезапно она уставилась на Алис, и губы у нее сжались. – Ты куда смотришь, девочка?
Алис перевела взгляд на веревку и повесила последнюю рубашку.
– Никуда, мистрис.
Когда Алис ушла, мистрис Дэниелс повысила голос, чтобы перекричать рыдающего отпрыска:
– Эта точно такая же, как торговцы. Держи своих детей подальше от нее, Делла. Помяни мое слово.

Глава 14

Солнце садилось за горизонт, и под его косыми лучами все предметы отбрасывали на землю длинные холодные тени. Алис шла через деревню, но, вместо того чтобы срезать путь и пойти прямо домой, она пристроила на бедро пустую корзину и двинулась окольным путем вдоль Ограды, чтобы посмотреть, кто из торговцев прибыл в Дефаид.
И это оказались Паул и Бети. Алис узнала бы четверку их мощных рабочих лошадей где угодно. И конечно, она сразу заметила Паула с его рыжей копной волос – седина пробивалась в них теперь намного сильнее, чем когда она впервые увидела его восемь лет назад. За эти годы Алис полюбила и его жену Бети. Удивительно, как женщина может так много смеяться. Бети была почти такой же сильной и широкоплечей, как Паул, и выглядела, мягко говоря, растрепанной. На самом деле Бети не была неряхой, просто собственный вид ее вообще не беспокоил.
И с ними действительно был мальчик. Точнее говоря, не совсем мальчик: на полголовы выше Паула. Кумушки у бельевых веревок были попросту невежественными дурами, стоило ли удивляться их сплетням. Даже не знай Алис, что у Паула и Бети нет сына, она с первого взгляда поняла бы, что мальчик им не родня. Кожа у него была темная, как гречишный мед, а Паул и Бети отличались той же бледностью, как и сама Алис. Настоящие родители мальчика, должно быть, родом с гор. Среди торговцев попадались люди самые разные, всяких цветов и оттенков кожи, именно поэтому деревенские им не доверяли. Жители Дефаида сплошь были белыми, как молоко, а вот в Лэйксе жили и светлые, и смуглые. Народ к озерам прибывал со всех концов Бида.
Алис старалась не глазеть на юношу, но вскоре поймала себя на том, что только этим и занимается. Глаза у него были темные-темные. И вдруг она обнаружила, что эти самые глаза, которые она с таким вниманием разглядывала, устремлены прямо на нее.
Алис немедленно отвела взгляд и уставилась в сторону, как будто мальчик ее вовсе не интересовал, а потом сосредоточилась на товарах из других деревень. Из Таррена привезли седла и башмаки. Еще там были мешки с молотой озимой пшеницей. Продавали плетеные соломенные корзины и соленую рыбу из Писгода – деревни, стоявшей на реке. Впрочем, товары не настолько интересовали Алис, чтобы подолгу рассматривать их, и она решила не притворяться, будто хочет что-то купить. Девушка метнула взгляд на молодого торговца и увидела, что у краешков его губ затрепетала едва заметная улыбка.
– А вот и наша девчушка! – Паул высунул голову из повозки, а потом выскочил навстречу и, крепко схватив Алис за талию, приподнял над землей.
– Мы как раз искали тебя, дитя. – Бети, в свою очередь, с такой же легкостью подняла Алис. Выбившиеся из пучка седые волосы защекотали девушке лоб и щеки, и она помотала головой.
– Посмотри-ка, Алис, что мы с собой привезли, – заговорил Паул. – Нет, никаких горшков и сковород, на сей раз у нас есть отличный молодой человек. Ну-ка, что ты о нем думаешь?
Алис почувствовала, что густо краснеет, и не смела поднять взгляд выше губ юноши, на которых играла все та же довольная усмешка.
– Красавец, а, Алис?
– Перестань, Паул, – вмешалась Бети, ткнув мужа в плечо с такой силой, что он едва удержался на ногах. – Оставь девочку в покое. Будешь ее дразнить, она попросту убежит.
– Меня зовут Сиан, – сказал высокий мальчик. – А ты, значит, та самая красавица Алис, про которую Паул и Бети без конца говорят.
– Ага, – ответила Алис. – Наверное.
Она не осмеливалась даже взглянуть в его сторону. Жар с лица перекочевал внутрь, и Алис мечтала немедленно сбежать.
– Ну, я пойду. Мать уже заждалась. – Она посмотрела на Паула и Бети. – Я сегодня ночью иду на пастбище, надо собрать корзину.
– Что ж, ладно. Но у меня есть для тебя кое-что, – сказал Паул. – Я все ждал, когда ты станешь постарше. И подрастешь.
Он подскочил к одной из повозок и вернулся, держа в руках шерстяное пальто. Мамино пальто. То самое, что осталось в фургоне Паула восемь лет назад.
Алис погладила плотную шерсть и чуть было не бросилась Паулу на шею, но сдержалась.
– Мамино пальто. Ты хранил его для меня? – Она прижалась лицом к ткани, но мамин запах выветрился. Глупо было надеяться, что он останется спустя столько лет.
– Ну да, девчушка. Помню тот день, как будто это было вчера. Тебя, такую крошку, и это пальто – единственное, что у тебя осталось от мамы. Я уже больше суток как выехал из Дефаида, когда обнаружил его. И тогда я сказал себе: Паул, девчушка вырастет, и в один прекрасный день пальто станет ей впору, тогда ты и отдашь его. Вот время и пришло. – Он усмехнулся и смахнул набежавшие слезы.
Бети похлопала мужа по плечу и тоже вытерла глаза.
– Ну вот, красавица ты наша, а теперь беги, – сказала она. – Стыд какой посылать детей на ночь в такой холод и сырость, как сегодня. Пальто будет очень кстати, так ведь? А завтра днем мы тебя дождемся, договорились?
– Ага, – ответила Алис, крепко обняла Паула и поскорее бросилась бежать, подставляя разгоряченные щеки холодному ветру.
Завернув за угол на пути к дому, она заметила, как из двери вышла Инид. Помедлив, Инид огляделась, будто не знала, что ей теперь делать. Увидев Алис, она направилась в ее сторону, опустив голову. Прошел месяц, как Инид снова стала выходить в дозор. Теперь она на целую ночь оставляла двойняшек на попечение одной из деревенских женщин. Рен тоже дежурил. Для его матери было бы большим утешением нести дозор вместе с сыном, но старейшины отклонили просьбу Мадога позволить мальчику дежурить с одним из родителей. Мадог принял отказ без возражений, но Алис видела, что в последнее время он изменился: челюсти у него были крепко сжаты, и его сопровождал запах мокрого металла, которого Алис раньше не замечала.
– Алис, – начала Инид, подойдя поближе, чтобы можно было общаться шепотом, – позволь поговорить с тобой? – Она порывисто стиснула руку Алис, царапнув ей кожу своими мозолями. – Дело в том, что Рен плохо себя чувствует. – Инид выразительно посмотрела на Алис.
Все знали: если ребенок Гвениса заболевал в первые годы дежурства, ему редко удавалось выкарабкаться.
– Он должен сегодня ночью идти на пастбище, – продолжала Инид, – а мы с Мадогом дежурим на Ограде. Ты как-то сказала, что готова помочь присмотреть за ним, и я хотела тебя попросить глянуть сегодня ночью, как он.
– Ага, – ответила Алис, – я пригляжу за ним.
Инид кивнула:
– Вот и хорошо. Пойду скажу Мадогу. Уж как он будет тебе благодарен! И я тоже.

* * * 

На закате они вместе пошли на пастбище. Рен сложил губы трубочкой и выдувал облачка теплого пара в холодные сумерки. Откинув голову назад, он наблюдал, как клубы влажного воздуха сначала становятся белыми, а потом исчезают у него над головой. Он выдыхал то потихоньку и долго, то коротко и быстро. Вот, придумал забаву, подумала Алис, глядя, как пыхтит Рен. А ведь мальчику пора бы знать, что увидеть собственное дыхание – к длинной холодной ночи без сна. Дитя Гвениса такому не радуется.
Пуфф. Пуфф. Рен бежал вприпрыжку рядом с ней, время от времени вытирая тыльной стороной кисти под носом. На руке оставалась длинная влажная полоска. Алис вытащила из кармана чистую полотняную тряпочку и протянула мальчику:
– Высморкайся.
– Спасибо, – отозвался Рен.
– Оставь у себя. И где твои варежки? Не может быть, чтобы мама отправила тебя без них.
Рен ничего не ответил, продолжая подскакивать на ходу.
– Ты устанешь, если будешь так делать.
Прыжок.
– Как делать?
– Подскакивать, как мяч. Ты без толку тратишь силы. Лучше просто иди.
Мальчик снова не ответил. Он скоро вымотается, думала Алис, и что она тогда будет делать? Нести его на руках она не сможет. Во всяком случае, не целую ночь.
– Мы обойдем сначала твое пастбище, а потом мое, и придется ходить быстро, чтобы надолго не оставлять ни одно, ни другое поле. Нам повезло, что мы рядом.
– Это папа устроил. Поменял нас с Линет.
– Правильно придумал твой папа, – одобрила Алис.
Она слегка подтолкнула Рена в сторону его поля. Две собаки уже забежали далеко вперед и наверняка кружили вдоль изгороди, как полагалось делать Рену и Алис. Но мальчик, несмотря на прыжки, не мог передвигаться с достаточной скоростью. Ночь наступила быстро, вокруг была кромешная темнота: плотные облака закрывали полную луну.
Под ногами хрустела, как битое стекло, подмороженная трава. Земля тоже заледенела. Алис почувствовала, как в носу у нее все слипается от мороза. Глаза обжигал холод, и пахло снегом.
– Тебе холодно? – спросила она.
Рен поднял на нее взгляд из-под полей слишком большой шляпы и кивнул. Она стащила с рук варежки и протянула ему:
– Надень мои, – а сама засунула руки в карманы.
Мальчик не улыбнулся и ничего не сказал, но варежки надел.
Алис заметила, что он перестал прыгать. Она пощупала Рену лоб. Жар шел изнутри, так угли тлеют в горшке.
– Замерз?
Рен неуверенно поежился. Она взяла его за руку и держала все время, пока они шли. Пальчики ребенка обмякли в ее ладони, и они продолжали идти в полном молчании. Порывы ветра обжигали щеки и высекали слезы из глаз. В какой-то момент ветер сдул с Рена шляпу, и Алис пришлось бежать за ней. Надевая шляпу ему на голову, она ощутила исходящий от ребенка жар. Это никуда не годится. Она обещала Инид позаботиться о мальчике. Дефаид предоставил детям Гвениса палатки, где они могли согреваться в зимнюю стужу. Им не разрешалось спать в этих укрытиях, но в самую суровую погоду они могли там прятаться. Если Алис удастся устроить Рена в такой палатке, она присмотрит за обоими пастбищами, пока он спит.
Алис перекинула заплечный мешок на грудь, опустилась на колени перед Реном и посадила его себе на закорки. Руки она просунула ему под коленки, чтобы мальчик надежнее держался, и сразу почувствовала, как его ручки крепко обхватили шею. Рен оказался тяжелее, чем она ожидала, но укрытие должно быть уже совсем близко, говорила она себе.
И вот наконец они дошли до палатки. Руки у Алис дрожали, мышцы жгло, и она с облегчением упала на колени. Откинув входной полог, она втолкнула мальчика внутрь. Пол палатки был устлан овечьими шкурами с толстым мехом. От них пахло сыростью. Стенки и крыша представляли собой пропитанные жиром куски кож, которые не грели, а лишь задерживали ветер и не пропускали дождь и снег. Но под овечьим мехом Рену будет сухо и тепло. Она сняла с мальчика шляпу и ботинки и снова засунула варежки себе в карманы. Потом завернула Рена в шерстяное одеяло и закутала со всех сторон овечьими шкурами. Она не могла в темноте разглядеть лица ребенка, но чувствовала, что его бьет дрожь. Худенькая ладошка крепко обхватила запястье Алис.
– Все будет хорошо, – пообещала Алис. – Утром я приду за тобой.
Он вцепился ей в руку; пальцы мальчика оказались сильнее, чем можно было ожидать от такого худышки. Ногти почти впивались в кожу.
Алис могла бы выдернуть руку, но вместо этого со вздохом сказала:
– Рен, если я останусь с тобой и об этом узнают, меня накажут.
Рен отпустил ее руку и свернулся калачиком. Она потрогала запястье, там, где его сжимали пальцы мальчика, и заколебалась. Сейчас она уйдет и вернется на рассвете, как обещала, говорила она себе. Сейчас она пожелает ему спокойной ночи и уйдет. Так надо.
Алис пошарила рукой вокруг и нащупала торчащие из-под овечьих шкур шелковистые вихры. Она вдруг задумалась, разумно или глупо поступили Мадог и Инид, заведя детей. Будь Рен сыном Алис, она и подумать не могла, чтобы отправить его одного, такого маленького, сюда. Но опять-таки, сейчас он был не один. Ей предстояло сделать выбор.
И она решилась. Повернувшись к пологу палатки, она зашнуровала его изнутри. Потом стянула ботинки и заползла под шкуры. Ей раньше не доводилось спать рядом с кем-то, если не считать того раза, когда она всю ночь просидела с Дельвином. Но тогда сама Алис не спала. Она притянула Рена поближе, обхватила его руками и крепко прижала к себе, так что ей передавалась дрожь его тельца. Овечьи шкуры она натянула до самого носа, и наружу торчали только их с Реном макушки.
– Засыпай, – сказала Алис.
– Не хочу спать, – возразил мальчик. – Если я засну, ты уйдешь.
– Не уйду. Обещаю.
Тельце Рена расслабилось, он подсунул ладошки ей под руки. Она закрыла глаза. Интересно, подумалось ей, удастся ли и в самом деле уснуть?
– Алис, – позвал Рен.
– Да, что?
– А ты никогда не думала о том, чтобы убежать?
Алис сделала глубокий вдох и почувствовала, как пар заклубился вокруг нее, когда она выдохнула.
– Думала, – ответила она.
– Почему ты не убежала?
– Наверное, страшно было уходить одной. Но если не бояться долгой дороги, я бы выбрала Лэйкс.
– А я хочу жить у моря. Папа говорил, что его можно увидеть, если подняться в горы. Он сказал, оттуда видно на много миль вокруг. Весь Бид, а вокруг море. И наверху всегда снег. Он сказал, что мы можем уйти вместе, и он построит нам дом, и тогда мы не будем больше уставать, потому что мы с малышами сможем спать по ночам, а днем играть. Но каждый раз, когда мама говорит, что пора идти, папа отвечает, что еще время не пришло. Мы должны подождать, пока малыши немного подрастут, так он говорит. Но я не хочу ждать. Я хочу уйти сейчас.
Пока Рен говорил – а она никогда не слышала, чтобы он говорил так много за один раз, – Алис молча слушала, затаив дыхание и даже не моргая.
– Твои папа и мама хотят убежать?
Она сразу же почувствовала, как мальчик сжался.
– Мне нельзя говорить об этом.
– Я никогда никому не скажу, Рен. Ни единого слова.
Он снова расслабился:
– Ты могла бы пойти с нами. Папа говорит, что покажет мне море.
Алис стало смешно. Море. Она слыхала, что такое где-то есть, что Бид окружен со всех сторон полосой синей воды, которая глубже и шире любого озера. И вдруг ей захотелось самой увидеть его. Надо же, столько воды…
Может быть, она отправится туда, говорила она себе. В один прекрасный день. Может быть, Паул и Бети возьмут ее с собой. Она улыбнулась при мысли о них. Потом вспомнила о том кареглазом пареньке с копной волос, черных, как беззвездная ночь, и снова улыбнулась. И тогда воспоминание об этой черной, как ночь, копне, возникшие внутри нее желание, томление и надежда вдруг заставили ее подумать о Провале. И о том, что время истекает. О ее, Алис, перевернутых песочных часах. Алис теперь почти никогда не видела снов, но если такое случалось, то сны всегда были о Провале – бездонном разрыве в земле, который нужно залатать, устранить, который, Алис это чувствовала, продолжает расширяться и углубляться. Алис закрыла глаза и постаралась не думать о всякой чепухе.
– А теперь спи, Рен. Довольно разговоров.

Глава 15

Она проснулась в глухой тиши. Рен во сне откатился от нее и, раскинувшись, лежал на спине, тихонько посапывая. Взмокшие волосы слиплись на лбу, и мальчик больше не дрожал.
Алис откинула полог, и сразу же ей на ноги посыпался снег. За ночь его выпало не меньше фута, и мир вокруг стал белым. Рассвет едва занимался, на горизонте только появилась светло-розовая полоска. Они чуть не проспали. Алис растолкала Рена и бросила ему ботинки. Только бы за ночь не случилось какой беды с овцами. Ведь если что-нибудь произошло, лучше ей замерзнуть насмерть в лесу, чем возвращаться в Дефаид.
Пока они с Реном шли по снегу к пастбищу, к ним присоединились собаки, и Алис при виде их почувствовала, как комок беспокойства в груди тает. Собаки не вели бы себя так благодушно, если бы ночью что-то стряслось. Возможно, все обойдется, и им с Реном удастся благополучно избежать наказания.
Она мотнула головой в сторону сторожевых псов и взяла Рена за руку.
– Посмотри на собак, – сказала она. – Видишь, какие они спокойные. Значит, с овцами все в порядке. Это хорошо.
Рен кивнул, что-то промямлил и без всякого энтузиазма наподдал ботинком снег. Алис заметила, как футах в двадцати впереди мелькнул серый мех – кролик! Она хлопнула Рена по плечу, указывая на зверька. Кролик нырнул в снег и исчез.
– К вечеру им пообедает сова, – сказала девушка. – И кролик даже не услышит ее. И не увидит.
Алис раскинула руки и выпустила изо рта облачко пара, а потом молниеносно схватила Рена и подняла высоко в воздух, так что он захихикал. Опуская мальчика на землю, она увидела, что щеки у него раскраснелись от холода и удовольствия. Рен снова взял ее за руку, и они пошли дальше.
– Мне приснился сон, – сообщил Рен и снова наподдал ногой снег. – Я смотрел за овцами и так устал, что не мог больше не спать. Я сидел под деревом, вон там. – Он указал на большое вечнозеленое дерево с длинными ветвями, под которыми можно было устроиться, как в домике. Дерево росло у края пастбища. – Было лето, вокруг все зеленое, так тепло и приятно. А потом ко мне подошла тетя и сказала, что я должен идти за ней, и тогда я смогу поспать.
Алис остановилась как вкопанная:
– Что за тетя?
– Странная такая, по-моему. Она плыла, так тихо. Она мне и раньше снилась.
– Когда?
– Последний раз, когда я был на пастбище. – Рен наморщил лоб, вспоминая. – Я был вон на том поле, под деревом, про которое я тебе говорил. Я думал, тетя настоящая, так мне казалось, но потом я проснулся.
Алис уставилась на Рена. Инид и Мадог, видимо, решили не рассказывать сынишке о пожирателях душ. Но как ребенку защититься, если он не знает, чего бояться? Но потом Алис резко одернула себя. Где ей понять, каково быть родителями? Что хорошего принесет ребенку предупреждение? Если пожиратели душ захотят его забрать, они точно его заберут.
– Тетя сказала, как ее зовут?
Рен заулыбался:
– В этот раз нет, а в прошлый – сказала.
Алис снова остановилась и резко повернулась к Рену:
– Как ее звали, ты помнишь?
– Конечно, помню. Ее звали Анжелика, и она попросила, чтобы я не забыл ее имя. И что я должен прийти и отыскать ее.
Алис стиснула ручку мальчика так крепко, что он взвизгнул.
– Прости, Рен. Послушай, никому в Дефаиде не рассказывай про этот сон. И про то, что ты видел плывущую женщину. – Она встала перед ним и взяла его за плечи: – Если ты еще раз увидишь такую женщину, Рен, обещай мне, что убежишь.

* * * 

Завидев издалека фигуру Инид, Алис поняла, что та в крайней тревоге. Алис с мальчиком приблизились к Ограде, и при виде матери Рен бросился вперед. Инид хотела было побежать ему навстречу, но Алис увидела, что Мадог положил жене руку на плечо, и она осталась на месте, ожидая, когда мальчик сам подбежит к ней. Инид пощупала сыну лоб и протянула руки, чтобы обнять его, глядя на Алис поверх его плеча. Мадог наклонился и взял мальчика на руки, чтобы отнести его домой.
– Я попозже приду к тебе, – сказала Инид, обращаясь к Алис.
– Ага, – ответила Алис. Обязательно нужно будет рассказать Инид о снах Рена.
Когда Алис добралась домой, ее встретил Отец. Он направлялся за Ограду за дровами. На кухне было холодно и темно.
– Мать неважно себя чувствует сегодня, – сказал он и ушел.
Алис не сомневалась, что не сможет заснуть, однако заснула, хотя сон ее был неспокойным. Ей снился не Провал в земле, а плывущие женские фигуры в снегу и грязи. Они состояли из листьев и ветвей. Посреди этого сна ее словно встряхнули, чтобы она проснулась. Но было еще слишком рано, не время просыпаться. Огромная тяжесть давила на конечности, в то время как другая сила тянула Алис вверх. Она с трудом открыла глаза и попыталась что-то сказать.
– Проснись, дитя, ты нужна мне.
Алис почувствовала, как чья-то рука сжала ей плечо, и подняла взгляд. Перед ней стояла Мать – или, вернее, некое ее подобие. Алис никогда ее такой не видела. Мать была в ночной рубашке, а черты ее обычно спокойного, сурового лица странным образом заострились. Волосы – всегда, сколько Алис помнила, уложенные в пучок и тщательно заколотые на затылке, – теперь разметались по плечам, длинные и спутанные.
– Еще рано, дитя. Но я больна и нуждаюсь в твоей помощи. Одевайся и приходи на кухню.
Выходя, Мать задержалась ненадолго в дверном проеме, но потом ушла.
По-видимому, Алис понадобилась ей для выполнения какой-то работы, поэтому девушка оделась потеплее. На ноги она натянула две пары шерстяных чулок, чтобы не замерзнуть в снегу. Она чуть не забыла свисток, но в последний момент захватила его с собой.
Мать сидела за кухонным столом. Она ничего не ела. Перед Алис она поставила чашку крепкого чая и тарелку с толстым ломтем черного хлеба и сыром:
– Еды немного, дитя, но подкрепиться надо. Поспеши.
Она кивнула Алис, как всегда коротко и резко, но девушка сразу же поняла, что с Матерью что-то неладно, и в груди у нее сжался комок страха. Ей до сих пор никогда не приходилось волноваться по поводу Матери. Мать никогда не болела. Но сейчас она так стискивала живот руками, будто пыталась удержать там внутренности.
– Я хочу, чтобы ты сходила на старое место.
Алис на мгновение перестала жевать, но знала, что нет смысла задавать вопрос: лучше просто дождаться продолжения.
– Нужно принести кое-что из погреба. То, что здесь хранить опасно. И вот еще что…
Мать оперлась руками на стол и с усилием встала. Она пошла в их с Отцом спальню и вернулась с небольшим свертком, завернутым в несколько слоев грубой ткани. Сняв с крюка корзину, она положила туда сверток. Алис следила за перемещениями Матери и одновременно жевала, даже не чувствуя вкуса соленого сыра и лежалого хлеба. Мать снова опустилась на стул, поставив корзину перед собой на стол:
– Во дворе дома растет старый дуб. Ты должна его помнить. Я хочу, чтобы ты закопала под ним этот сверток.
Алис о многом хотелось спросить, но она решила держаться практической стороны, поскольку понимала, что Мать ожидает от нее именно этого. И лишь заметила:
– Земля сейчас твердая.
– Это да, – ответила Мать. – Но ты справишься. Пройди в дом через кухонную дверь. Возьми лопату. Отец по-прежнему держит там инструменты. Выкопай ямку, достаточно глубокую, чтобы волки не добрались до тайника. Дальше ты спустишься в погреб. Найдешь там полку с горшками. Тебе нужен горшок с наклейкой на обратной стороне. На наклейке ты увидишь черточки. Шесть черточек. Внутри будут коренья, узловатые и засохшие. Заверни один корешок в тряпочку, плотно завяжи и спрячь где-нибудь на себе. Не в корзине и даже не в кармане. На себе, где его не найдут. Понимаешь?
Алис поняла. Мать не хочет, чтобы старейшина Майлс совал в это свой нос, что бы это ни было. Мать трясло. Алис хотелось прикоснуться к ней, но она сдержалась. Мать не любила, когда ее трогали. Кожа у нее приобрела желтоватый оттенок, и Алис это очень не понравилось. Если бы кто-нибудь из деревенских так выглядел, она решила бы, что человек умирает. Что у бедняги жар или еще хуже.
– Мать, – заговорила Алис.
– Чего тебе, дитя? – Мать подняла взгляд, и Алис увидела боль в ее глазах.
– Не опасно ли тебе оставаться здесь одной? Может, позвать кого-нибудь побыть с тобой?
Мать прикрыла глаза, вздохнула:
– Нет, дитя. Никто мне не поможет. Никто, кроме тебя.

Глава 16

Алис вышла на улицу. Деревня стояла белая после ночного снегопада. Сероватое небо было ясным, свет отражался от всех поверхностей. Алис прижала к глазам руки в варежках. Сейчас настоящее утро, думала она, а не те проблески рассвета, которые она привыкла видеть. Вокруг сновали деревенские, занятые утренними делами. Женщины отправлялись развешивать белье, девушки с ведрами шли к колодцам. Среди них не было ни единого уроженца Гвениса – те еще крепко спали после ночных дежурств.
В корзине Алис несла горшок темного меда. Сверток, который Алис должна была закопать, остался у Матери: не годится стучаться к старейшине и объяснять ему, что Мать попросила спрятать кое-что рядом с их старым домом. Вместо этого Алис скажет, что Мать больна, – а так оно и есть. Вот почему Алис так рано встала: она пойдет искать лекарство, от которого Матери станет лучше. Это тоже правда, но самый ее конец. Алис также объяснит мистрис Майлс, что Мать послала ее за корой вяза.
Дверь открыла, вопреки ожиданиям Алис, не мистрис Майлс, а ее младшая дочь Керис, та самая, которую Алис мечтала напугать когда-нибудь рассказами о Звере. Керис была одних лет с Алис, но не такая высокая. Зато все изгибы и выпуклости, свойственные женщинам, у нее имелись. Алис не особо предавалась размышлением о собственной внешности за те несколько секунд, что у нее занимало переодевание, но она слишком хорошо знала, что ее фигуру, кроме как плоской, не назовешь. Синее шерстяное платье Керис было изящнее всех нарядов Алис, но не исключительно покроем объяснялось, почему оно сидит на Керис по-другому. И даже для уроженки Дефаида Керис выглядела слишком румяной. Алис на ум пришло слово «спелая». Губы у Керис были красными, как яблоки в саду у верховного старейшины, а щеки – розовыми. На носу у нее выступила россыпь веснушек, пряди светлых волос выбивались из косы и падали на лицо.
Улыбка обнажила белые зубы.
– Ой, Алис, – сказала Керис, – я не ожидала, что за дверью кто-то есть. Я собираюсь к Мэй.
Мэй, самая близкая подружка Керис, тоже была дочерью одного из старейшин. Алис ничего не ответила, поскольку сказать ей было нечего. Тогда Керис засмеялась, наморщила лоб и уставилась на Алис, будто не знала, как поступить. Будто не понимала, зачем Алис пришла к дверям старейшины Майлса.
Наконец в проеме за спиной дочери появилась фигура мистрис Майлс, и Алис объяснила ей насчет коры вяза. Жена старейшины взяла корзинку у Алис и взглянула на дочь:
– Не опаздывай к ужину.
– Конечно, не опоздаю, мам.
Керис засмеялась, махнула рукой и убежала, взметая юбками снег. Алис некоторое время смотрела ей вслед, потом снова перевела взгляд на неприятное лицо мистрис Майлс. Интересно, скоро ли Керис начнет походить на нее.
– Подожди. – Мистрис Майлс закрыла дверь.
Через несколько минут дверь открылась снова. Мистрис Майлс сунула Алис железный браслет. На нем был выгравирован номер 1.
– Старейшина Майлс велел, чтобы ты поторопилась. Ты должна быть здесь, когда зазвонит полуденный колокол, и не позже. Иначе он вышлет за тобой всадников.
Алис хотела возразить, но прикусила язык.
– Спасибо, мистрис Майлс. Вы очень добры.

* * * 

Мать ждала возвращения Алис и, увидев у нее в руках пустую корзинку, молча повернулась и удалилась в спальню. Алис могла бы объяснить, что не успеет дойти до старого дома, закопать сверток, забрать лекарство и проделать весь долгий путь обратно до полудня. Тут нужно в два раза больше времени. Но она видела, что Матери уже все равно. От нее исходил кислый запах, и пахло еще чем-то, о чем Алис даже думать не хотела. Ничего не поделаешь – у нее столько времени, сколько есть. Остается надеяться, что ее не поймают там, где не должны видеть. Она пройдет через поля и, если понадобится, через лес. И специально подвернет лодыжку, чтобы объяснить, почему задержалась, если дойдет до этого.
Добравшись до ворот Ограды, Алис увидела торчащий в одном из фургонов обоза Паула зад самого противного охранника по имени Форд. Из всей неприятной компании стражей он был хуже всех: не упускал случая воспользоваться своей властью, когда речь заходила о передвижения торговцев, а тем более детей Гвениса.
Верхняя часть туловища Форда скрылась в фургоне, где он, без сомнения, рассматривал товары и тайком забирал себе понравившиеся. Бети восседала на козлах одной из повозок и очень удивилась, увидев Алис в такую рань. Она помахала девушке рукой и заулыбалась. В другом фургоне сидел Сиан. Алис сразу же ощутила исходящий от юноши сильный гнев. Видимо, он точно так же терпеть не мог Форда, как и она сама.
Паул стоял позади Форда, уперев руки в бока, и ожидал, пока стражник закончит осмотр. Торговец взглянул на Алис и, поймав ее взгляд, подмигнул ей, ухмыльнулся и изобразил ногой, как дает Форду под зад. В другое время Алис засмеялась бы, но сейчас она только слегка улыбнулась и помахала рукой, прежде чем двинуться дальше. Тревога за Мать росла в ней, как разлившаяся река в половодье.
Пройдя через ворота, Алис устремилась прямиком к роще вязов, служившей границей, за которую ни одному уроженцу Гвениса или Дефаида не дозволялось заходить. Девушка сняла варежки, чтобы срезать несколько полосок скользкой коры, и холод сразу же сковал ей пальцы. Одновременно она прислушивалась и выглядывала деревенских. Но над заснеженными полями стояла тишина. Мать предупредила, чтобы она следила за местными охотниками на оленей. Они заходят намного дальше других поселян, двигаются очень тихо и сумеют заметить ее раньше, чем она обнаружит их присутствие.
Одна из дорог вела от Дефаида к старым фермам и дальше, но Алис сошла с нее. Оставив тропу по правую руку, девушка скрылась за деревьями. Петляя, она теряла время, но зато никто ее не увидит.
Так она шла примерно милю, перепрыгивая через узкие канавы и уворачиваясь от нависших ветвей. Пот тек с нее ручьем, ей было жарко, несмотря на зимний холод. Наконец деревья расступились, и перед Алис открылись луг и пахотные поля, которые когда-то обрабатывались, но давно уже поросли сорняками. Теперь она была на виду, как тот кролик, которого она показала Рену, когда бедное животное прыгало по снегу.
Первый из домов представлял собой печального вида постройку, вросшую в землю, посеревшую и неживую, со скособоченными ставнями. Следующий был такой же, и тот, что за ним. Наконец Алис добралась до здания, запомнившегося ей с самых первых месяцев жизни в Дефаиде. На случай, если она заблудится, сказала Мать, пусть ищет дом с белой дверью. Не облупленной, не потрескавшейся, не бледно-серой или грязно-пепельной. Эта дверь чистого белого цвета. И труба у дома целая, не провалившаяся.
Вот и он. Не сказать чтобы дом выглядел прекрасно, но все-таки неплохо. И пригоден для жилья, хотя пустует уже столько лет. Ставни висят прямо и ровно, плотно закрыты, так что, какой бы ветер в них ни ломился, какая бы буря ни бушевала, они выдержат. Интересно, сколько раз Отец тайком приходил сюда. Много, наверное, если судить по состоянию дома. Алис долго настороженно оглядывалась по сторонам. Мир вокруг был тих и спокоен, разве что над головой слышался шум крыльев пролетавших птиц. Она обошла здание и увидела дуб, все такой же огромный, каким он ей запомнился. В обхвате дерево было широченным, как ворота амбара, а переплетенные ветви, казалось, с силой тянулись в разные стороны, стремясь оторваться друг от друга.
Алис отошла от дуба и дернула за ручку кухонной двери. Внутри, как она и ожидала, царили холод и сырость. Мебели не было вообще. Запертые ставни на окнах не пропускали свет, поэтому она оставила дверь открытой. Помещение было чисто выметено, в очаге не осталось ни единого полена или даже кучки пепла. Отец был осторожен. Но не настолько. У стены лежала груда инструментов, незаржавевших и явно часто используемых, – пилы разных размеров и форм, молотки, топор. Алис взяла лопату и направилась к дереву.
Держа лопату вертикально, она нащупала под слоем снега мягкую землю. Корни дуба были такими же толстыми, как ветви, и так же плотно переплетались, но вскоре, после нескольких ударов лопатой, Алис почувствовала податливую почву. Она разбросала снег и увидела место нужного размера и очертаний. Она начала копать, с силой вонзая в холодную твердую землю лопату и помогая себе ногой.
Примерно на глубине одного фута, как раз там, куда Алис намеревалась положить сверток Матери, она увидела предмет, завернутый в тряпку, бурую от покрывающей его земли. Еще один удар лопатой, и Алис разрубила бы его пополам, но вовремя остановилась. Она встала на колени в снегу и долго смотрела на этот другой сверток. И тогда она наконец позволила себе задать напрашивающийся вопрос – задать его здесь, где некому на него ответить: «Что Мать хотела закопать под этим деревом?»
Снег под коленками таял и превращался в холодную воду, которая уже просачивалась Алис в ботинки. Девушка сказала себе, что надо снова засыпать землей эту ямку и выкопать другую, чтобы спрятать там сверток Матери. Это было бы самым разумным решением. Но вместо этого Алис вытащила твердый предмет, положила его себе на колени и осторожно развернула ветхую ткань. Внутри лежал крошечный скелетик ребенка, такой маленький, что он умещался на ладони, легкий и хрупкий, как птичка. Алис осторожными движениями снова завернула его и положила на прежнее место. Потом она вынула из корзины сверток, который Мать дала ей утром, и положила его рядом с первым. Открывать его не было необходимости: она уже поняла, что внутри. Братик или сестричка, которые будут покоиться там вместе. Алис поднялась на ноги, отряхнула снег и принялась закапывать свертки. Когда земля полностью завалила яму, она набросала сверху снега, слегка утрамбовала его и огляделась. Вокруг расстилалась волнистая белизна. Единственными признаками жизни служили отпечатки птичьих лапок и следы самой Алис. Но под гладким белым снегом она угадывала движение темных, переплетенных между собой корней, цепких, обвивающих и баюкающих завернутые в тряпочку свертки.
Вот почему Мать никогда не улыбалась.
Сколько же выкидышей ей пришлось перенести? Сколько раз она тайком пробиралась за Ограду, сколько таких походов украдкой к дереву совершила, чтобы закопать под ним очередной сверток? Неудивительно, что она хранила все в секрете, закапывала свои свертки так, чтобы ни один законопослушный житель Дефаида их не нашел. Никакая женщина не доверит Матери сопровождать появление на свет своего новорожденного, если будет знать, сколько собственных детей она потеряла.
Но не в этом причина молчания Матери. Она не рассказывала о свертках ни единой душе, потому что ее непременно сочли бы ведьмой. Старейшины сказали бы, что она сама устроила выкидыш, что женщина, которая умеет принять детей у роженицы, точно так же сумеет от них избавиться. Если бы старейшины узнали, что Мать сделала такое, они объявили бы ее невестой Зверя. Обвинили в колдовстве. Сожгли на костре. Или забили камнями. Или бросили в воду, чтобы посмотреть, выплывает ли она. И если бы она выплыла, сожгли бы ее заживо.
Алис вспомнила о корне, необходимом Матери, и о ее пожелтевшей коже и полных боли глазах. Она вспомнила запах разложения и крови, исходивший от Матери сегодня утром. Подумала о том, сколько Мать сделала тогда для Мэри. Как она заварила тот чай, чтобы помочь Мэри избавиться от последа и прогнать жар. Теперь Алис должна сделать то же самое для Матери. Она бросилась в дом, положила лопату на место, потом открыла ставни одного из окон, чтобы лучше видеть, и подняла крышку погреба в кухонном полу, в самой середине. И сразу же ощутила запах земли и сырости. Она спустилась по лесенке в погреб высотой со взрослого человека и шириной чуть больше вытянутой руки. Под ногами девушка почувствовала утрамбованную землю. Стенки погреба были сплошь завешаны полками, по большей части пустыми, но на одной из них стояло много горшков, и Алис принялась искать тот, о котором говорила Мать.
В темноте это не так легко было сделать. Тесное пространство, казалось, поглощало весь свет, воздух и звук. Очень быстро Алис почувствовала, что задыхается, сердце колотилось у нее в груди, и она никак не могла сосредоточиться. Она сознавала, что время идет, и хорошо представляла картину, как старейшина Майлс посылает за ней всадников. От ужаса дрожали руки и слабел мочевой пузырь. Алис приходилось каждый раз, взяв в руки горшок, подносить его к узкой полоске света, падающего в погреб из кухни. Здесь было не менее двадцати видов различных корней, все узловатые и иссушенные. На большинстве горшков виднелись названия, и только на нескольких были черточки. Наконец Алис нашла горшок с шестью параллельными отметинами и вытащила один корень. Завернув его в тряпочку, она расстегнула пальто и передние пуговицы платья и сунула корень под сорочку, ощутив его голой кожей. Потом она снова застегнулась. И наконец поднялась наверх, всей грудью хватая свежий воздух. Потом вытерла покрытый холодным потом лоб.
Алис все еще сидела на полу, свесив ноги в погреб и ощущая, как биение сердце отдается оглушительными ударами в голове, как вдруг два отчетливых звука донеслись до ее слуха. Она судорожно ухватилась за доски пола. Шаги и смех. Они доносились изнутри дома, сверху.

Глава 17

Алис лихорадочно заработал. Ей предстояло долго идти через луг по открытому пространству. Необходимо двигаться тихо, как мышка, чтобы неслышно выбраться из дома. И молиться, чтобы те, кто находится наверху, не открыли ставни и не выглянули наружу, прежде чем она скроется из виду.
Она посмотрела на открытую крышку погреба. Там, внизу, лежат коренья Матери. Надо закрыть погреб, чтобы сохранить тайну. Алис попыталась сообразить, скрипели петли или нет, когда она открывала крышку. Но она не помнила. Тогда не требовалось соблюдать тишину, главным было время. Теперь ей необходимо и то и другое.
Писклявый смех и низкий голос, что-то бормочущий. Топот ног по полу, шарканье, остановка. Снова бормотанье, хихиканье, негромкий стук. Снова тишина. «Только не останавливайтесь, – думала Алис, – продолжайте». Ей так нужен этот шум. Но еще больше ей нужно поскорее сбежать. Она прикоснулась к груди, ощутила под пальцами плотный комочек – корень. Снова подумала о землистом цвете лица Матери, об исходящем от нее сладковатом запахе смерти. Девушка подобрала под себя ноги и села на корточки рядом с погребом. Потом без единого звука встала.
Она взялась за щеколду крышки погреба и потянула на себя. И тут петли заскрипели. Алис уронила крышку, бросила корзину и бросилась бежать тем же путем, каким добралась сюда.
За спиной она услышала топот сапог по деревянным доскам, но времени оборачиваться, чтобы посмотреть, кто появится из дома Матери и Отца, у нее не было. Это точно не Отец, а больше ей ничего не надо знать. Юбки волочились по снегу, и Алис поддернула их. Морозный воздух обжигал горло.
Сзади раздался стук копыт, и она поняла, что попалась, что надежды уйти от преследователей у нее нет. Но она продолжала бежать, пока грохот не стал оглушающим, и Алис испугалась, что ее сейчас раздавят. Чья-то рука схватила ее за косу и ткнула лицом в снег.
Стук копыт смолк, ее схватили и потянули вверх, и она оказалась лицом к лицу с раскрасневшимся младшим сыном верховного старейшины, Рисом. Это был высокий крепкий парень, и, хотя ему исполнилось только семнадцать лет, он всецело унаследовал безжалостный характер отца. Рис никогда не разговаривал с Алис, даже не смотрел в ее сторону, но при этом девушка запомнила его прозрачные светло-голубые глаза. Что-то было в их взгляде, от чего она леденела. Они казались пустыми и безжизненными, будто смотришь на камень. Рис держал Алис обеими мясистыми лапищами: одной выкрутил ей руку за спину, а другой схватил за горло. Алис впервые оказалась так близко к парню своего возраста, с тех пор как они с Дельвином держались друг за друга на Ограде. Но тогда она была еще ребенком. От Риса исходил острый мускусный запах, и Алис попыталась освободиться, но он еще сильнее выкрутил ей руку и сдавил шею. Еще немного, и он вывихнет ей плечо. Парень пока не произнес ни слова, только внимательно вглядывался в лицо Алис, будто хотел чего-то доискаться. А потом оттолкнул ее от себя и рявкнул:
– Что ты видела?
Освободившись, Алис подумывала снова броситься наутек, но лошадь Риса стояла наготове, и ясно было, что бежать бесполезно. Единственная надежда – заговорить ему зубы.
– Я заблудилась, – сказала Алис. – Повернула не в ту сторону и оказалась здесь.
Рис выдохнул, и пар вырвался у него из ноздрей. А потом он ударил ее. Это был сильный шлепок тыльной стороной кисти по уху. Алис пошатнулась и чуть не упала боком в снег. Все кружилось и вращалось перед глазами, она с трудом удерживалась на ногах. Горизонт перекосился, дом Матери и Отца виделся под углом. Потом мир снова выровнялся, и Алис увидела, что рядом с домом показалась фигура в синем. Девушка. Золотистые волосы вокруг лица; рот, как бутон цветка. Керис. Кто же еще.
И тогда Алис снова посмотрела на Риса, широко раскрыв глаза. Ей вспомнились смешки и шепот, шарканье ног, глухой стук. Керис и Рис в доме, уверенные, что они одни. Керис, младшая дочь старейшины Майлса, и Рис, младший сын верховного старейшины. Они не женаты – слишком молоды для свадьбы. Им вообще не следует находиться рядом, когда никого больше нет, тем более здесь, в старом доме, куда запрещено ходить. Алис втянула воздух. Как же она раньше не обратила внимания на этот запах. Запах страха. Рис до смерти боялся, намного больше, чем она.
– Я ничего не видела, – сказала Алис. – Если вы меня отпустите, я ничего не скажу.
Исходивший от Риса запах стал едким. И прежде чем Алис успела осознать происходящее, Рис снова ударил ее, и на этот раз она упала на землю. До ушей девушки донесся резкий свист. А потом все звуки исчезли.

* * * 

– Да живая она, – произнес голос Керис.
Это были первые слова, которые услышала Алис, придя в себя. Она лежала на боку в снегу на том месте, где упала.
– Я и не думал, что она мертвая, – буркнул Рис.
– Не нужно мне грубить, – отозвалась Керис.
Алис прикоснулась к лицу в том месте, где Рис ударил ее. Под пальцами она чувствовала кожу, но сама кожа ничего не чувствовала.
– Вставай, – приказал Рис.
Алис перевернулась на колени и поднялась. И тут же желудок ринулся к горлу, и его содержимое хлынуло изо рта Алис Рису под ноги. Он отскочил назад, а она продолжала извергать рвотные массы, пока желудок не опустел. Затем Алис вытерла рот рукавом:
– Честное слово, я ничего не видела. Я знаю, что не должна быть здесь. Мне нужно домой. – Алис взглянула на небо. Солнце уже клонилось к западу. – Мне велели вернуться, когда пробьет полдень.
Рис покачал головой:
– Слишком поздно. Пойдешь со мной. Я расскажу отцу, что поймал тебя при попытке к бегству.
У Алис звенело в ушах, голова кружилась.
– Пожалуйста, не надо этого делать. Я обещаю, что никому не скажу ни слова.
Она наткнулась на пустые и холодные, как снег, глаза Риса.
– О чем не скажешь?
Алис перевела взгляд с него на Керис. Та дернулась, как попавшая в ловушку птица.
– Ей нельзя доверять, – заявила Керис.
– Иди домой, – сказал ей Рис.
Керис посмотрела на него, розовые губы приоткрылись и дрогнули.
– Что?! Так далеко? Одной?
Алис почувствовала нестерпимое желание надавать Керис по щекам.
– А чего же ты так боишься, Керис?
Керис сощурила глаза и поджала губы:
– Не смей разговаривать со мной. От тебя одно только зло. Все это знают.
Алис почувствовала запах гари, как будто где-то тлели угли или ей подпалили юбки.
– Ты смотрела, как пожиратели душ убивают твоих родителей, – продолжала Керис. – Это ты их позвала. Отперла им дверь и показала, куда идти.
– Это неправда, – возразила Алис.
Впрочем, знай Керис, как все было на самом деле, она уж точно решила бы, что Алис приносит зло. И Алис не смогла бы ей возразить.
Керис скрестила руки на груди, и внезапно Алис бросилось в глаза ее сходство с матерью: скоро у Керис станет такое же квадратное лицо и она будет носить такой же накрахмаленный фартук. Алис увидела дочь старейшины Майлса такой, какой та была на самом деле, смотрела на нее, словно сквозь тончайшее прозрачное стекло. Вот ее тщеславие. Самодовольная уверенность, что все ей обязаны. Сознание собственной важности. Все, чем была Керис и чем она может стать, предстало перед Алис, как на блюде. Алис вдохнула этот образ и почувствовала внутри тепло. Кровь быстрее побежала по венам. Тепло перекинулось на кожу, как вспышка румянца на щеках.
Пухлый, как бутон, розовый ротик Керис побледнел, щеки тоже поблекли. Она вцепилась себе в грудь, судорожно хватая воздух; губы начали синеть.
– Керис! – крикнул Рис.
Лошадь рядом с ним встала на дыбы и испустила громкое ржание.
Алис обдало холодом, как будто ее бросили в ледяную воду. Она содрогнулась и отшатнулась назад, подальше от Керис.
Щеки и губы дочери старейшины снова порозовели. Рот ее искривился, дыхание было прерывистым, неровным. Она подняла руку, указывая пальцем на Алис, и попыталась заговорить. Наконец речь вернулась к ней, и Алис знала, какими будут ее слова, еще до того как Керис их произнесла.
– Пожирательница душ! – выкрикнула она. – Ты пожирательница душ.
В этот раз Алис не почувствовала удара. Мир погрузился в черноту.

Глава 18

Когда Алис очнулась, оказалось, что она связана, руки примотаны к туловищу спереди, рот туго обернут длинным куском ткани. Она лежала в снегу на боку, и вся ее шерстяная одежда промокла. Свет падал почти с горизонта, блеклое предвечернее солнце должно было зайти примерно через час, даже раньше. Вдалеке виднелся дом Матери и Отца, а за ним – дерево, под которым были похоронены все их нерожденные дети.
– Вставай, – приказал Рис.
Ноги у нее не были связаны, и сначала Алис смогла встать на колени, а потом уже подняться. Рис оставался в добрых десяти футах позади нее, и она обнаружила, что Рис привязал ее к себе длинной веревкой. Он все-таки боялся ее. Боялся того, что она может сделать, если он окажется слишком близко к ней.
– А теперь мы отведем тебя в Дефаид, – заявил он. – Ты будешь держаться на этом расстоянии от меня и не ближе, поняла?
Рис слишком старался выглядеть грозным, и это выдало его. Алис тем не менее кивнула. По сути, она была полностью в его власти.
На пути в Дефаид Алис тащилась в снегу за ними, а Керис время от времени оборачивалась на нее. Дочка старейшины ехала верхом на лошади; Рис шел рядом, зажав в руке веревку, которой была связана Алис. Поначалу они негромко, почти шепотом, разговаривали, но Алис не слышала их слов, хотя предполагала, что парочка прикидывает, как объяснить случившееся. Потом оба замолчали.
Вскоре Алис потеряла ощущение времени. Небо потемнело и всей свинцовой тяжестью нависло над землей. Снова пошел снег; он падал крупными хлопьями, заслоняя обзор, и Алис казалось, что она бредет в пустоту, в никуда. И это было бы счастьем по сравнению с тем, что ее ждет, как только они доберутся до Дефаида и Рис с Керис расскажут старейшинам о проступке Алис. Ветра не было, снег сыпался быстро, ровно и тихо, укутывая в белое деревья, между которыми они проходили.
Когда они вышли из лесной полосы, отделявшей заброшенные фермы от полей, расстилавшихся вокруг Ограды, до ушей Алис донесся отдаленный стук копыт.
Потом послышались мужские голоса, и она увидела двух всадников, одним из которых оказался другой сын верховного старейшины. Второй был кузнец. Ни с одним из них Алис никогда не разговаривала.
– Что произошло? – подал первым голос кузнец. – У вас все хорошо?
Всадники выглядели смущенными, но когда они получше разглядели Риса, Керис в седле и, наконец, Алис, привязанную к Рису веревкой, их смущение переросло в ужас.
Старший брат Риса был крупный юноша девятнадцати лет со светлыми волосами песочного оттенка. Алис вспомнила, что его зовут Алек.
– Рис, где тебя носит? Старейшина Майлс с женой с ума сходят. Вся деревня разыскивает Керис.
– Ну, я ее и нашел, – сказал Рис. – Спас вон от этой. – Он кивком указал на Алис.
– А что она сделала? – спросил кузнец, сощурившись на Алис из-под широкополой шляпы.
– Потом расскажу, – ответил Рис, – но советую глаз не спускать с этой хитрюги.
Алек посмотрел на Керис, потом, наморщив лоб, перевел взгляд на брата.
– Не дури, – разозлился Рис, – я говорю про Алис. Поторопимся, надо успеть до темноты.
В полном молчании они повернули к Ограде, и вскоре им уже встретились первые дети Гвениса, бредущие к пастбищам на ночное дежурство. Алис увидела их издалека и почувствовала их приближение, но не поднимала взгляда, уставившись себе под ноги. Сироты, скорее всего, держались так же. Она не корила их за это. Что тут сделаешь, если сын верховного старейшины ведет тебя на веревке?
И вдруг она услышала тоненький голосок:
– Алис?
Она взглянула на ребенка, позвавшего ее. Это был Рен. Он не только заговорил, но и остановился на дороге, не сводя с нее взгляда. Она быстро и резко покачала головой, словно говоря: «Нет, Рен, нельзя».
Алис быстро прошла мимо Рена. Оставалось только надеяться, что он пойдет дальше и забудет про нее. Бедный Рен, сказала она себе. Еще не хватало, чтобы и этот малыш попал в передрягу.
Когда они добрались до Дефаида, небо стало темным, как копоть, и дети Гвениса, бредущие к пастбищам, уже не попадались навстречу. Ворота оказались закрыты. Алис закоченела от холода и страха, но она бы рассмеялась, если бы ей не завязали рот. Ни трое мужчин, ни Керис не знали, каково это, когда за тобой запирают ворота и ты оказываешься по другую сторону спасительной Ограды. Верховный старейшина не оставил вход открытым даже для собственных сыновей. Интересно, что чувствовал старейшина Майлс, екнуло ли у него сердце, когда верховный приказал запереть ворота, хотя младшая дочь Майлсов все еще оставалась снаружи без всякой защиты.
Мужчины разом принялись кричать, чтобы им открыли. Со своего поста на дозорной башне Мадог кликнул ночного сторожа, чтобы тот отпер замок, и сообщил, что Керис нашлась. Об Алис он умолчал. Вероятно, у него не нашлось слов.

Глава 19

Ворота открылись, и прибывших сразу же окружила толпа. Люди размахивали руками, отовсюду неслись громкие крики, высоко поднятые фонари освещали лицо Керис. По мере того как среди деревенских разносилась молва, народ только прибывал, но как только появился верховный старейшина, толпа почтительно расступилась. Алис пришло в голову, что, знай они, как на самом деле обстоят дела, вряд ли осмелились бы они подойти так близко из опасения, что Алис попытается сожрать разом все их души.
Керис сняли с лошади Риса, и она сразу же попала в мощные объятия мистрис Майлс. На взгляд Алис, Керис прекрасно выглядела, но позволила нести себя на руках, будто ей было дурно, и упала на широкую грудь матери. Старейшина Майлс распорядился отвести дочь домой. Алис заметила, что мистрис Майлс кусает губы – так ей хотелось занять место среди старейшин. Она бросила на мужа угрюмый взгляд, и они вместе с Керис отправились домой. Остальные жены восприняли их уход как сигнал расходиться и только бросали через плечо любопытствующие взгляды на Алис.
Алис испытывала странное чувство отстраненности. Голоса доносились приглушенно, и даже стоявшие рядом с ней люди и находившиеся вблизи предметы казались далекими, как будто окружающий мир отстранялся от нее. Она видела, как мужчины столпились вокруг Риса. Пока он говорил, остальные бросали на нее взгляды, хватались за грудь, вздергивали брови и широко разевали рты. Верховный старейшина был единственным, кто стоял неподвижно и никак не реагировал на происходящее, являя собой островок спокойствия. Во время рассказа Риса старейшина сверлил Алис пристальным взглядом.
– Забросать ее камнями! Сжечь! Утопить! Стереть в порошок! – неслось поверх общего гвалта.
– Мы будем судить ее при свете дня, – объявил верховный старейшина. – А пока надо запереть ее в подвале, где она никому не сможет причинить вред.
Мужчины переглянулись, потом один заговорил. Это был старейшина Йетс, самый пожилой из них.
– В чей же подвал мы ее посадим? Нельзя оставлять ее в доме, где есть дети. Иначе она заколдует их. А другие сироты Гвениса могут поддаться соблазну освободить ее.
Старейшина Коуч взял слово:
– А почему не у ее приемных родителей? Это их наказание, не наше. Пусть заберут ее.
Остальные старейшины согласно покивали и принялись что-то бубнить.
– Не имеет значения где, – сказал верховный старейшина, – если ее надежно охраняют. Старейшина Йетс, вверяю ее в ваши умелые руки. – С этими словами верховный, кивнув остальным, повернулся и ушел.
Рис проследил взглядом за отцом и повернулся к Алис:
– Завтра в это время ты умрешь.
Алис почувствовала в его тоне подспудную неуверенность, как будто он надеялся, что желаемое может совершиться только благодаря его словам.
– Не следует разговаривать с ведьмами, – заявил старейшина Йетс. Он сильно горбился, словно голова под тяжестью прожитых лет стремилась достать до колен. Он взглянул на Алис из-под мохнатых бровей. – Алек, ты пойдешь к ее родителям и расскажешь брату Аргайлу о том, что произошло. Пусть откроет погреб и подготовится. Старейшина Коуч, предупреди Вона и Сэйера, они будут охранять ее в эту ночь. Все остальные по домам.
Вон и Сэйер, безликие и тупые часовые из дневной смены, не отличались жестокостью. Впрочем, думала Алис, не все ли равно, кто будет охранять ее. Они наверху, а она внизу. Потом ее осудят и признают виновной. При этой мысли сердце застыло, будто обуревающую Алис панику закупорили в сосуде. Слишком много чувств на нее обрушилось, и душа просто закрылась и ничего больше не воспринимала.
Алек потянул ее вперед, в сторону дома. Они двигались медленно, приноравливаясь к шагам старейшины Йетса. Алис хотелось только согреться и избавиться от тряпки, стянувшей ей рот. Впереди темноту прорезала полоска желтого света: дверь их дома была открыта. Старейшина Йетс вошел первым и сразу попятился, чтобы пропустить остальных. Алек, входя, столкнулся с Воном и Сэйером, и они, в свою очередь, неуверенно посторонились, не зная, куда пристроить собственные конечности. Знакомая комната произвела на Алис странное впечатление. Там было слишком много народу, пахло кожей и сырой шерстью. Отец в одной рубашке и рабочих штанах, непричесанный, стоял спиной к очагу, где едва теплился огонь, слишком слабый, чтобы на нем можно было готовить еду. Матери не было видно. Дверь в спальню оставалась закрытой. «Мать! Мать!» – звала про себя Алис. Корень все еще был при ней. Отец здесь, а Мать – по другую сторону двери, и у Алис нет никакой возможности передать им то, в чем Мать нуждается больше всего. Все оказалось напрасно: боль, надежда. Ничего нельзя сделать. Если Алис попытается передать Отцу корень, она только обречет его на ту же участь, что уготована ей. Даже если Отец скажет, что ничего не знал, в самом обладании корнем увидят доказательство того, что Алис – ведьма. А может, к ведьмам причислят и Мать, если решат поинтересоваться, откуда Алис взяла корень. Им стоит только поднять крышку погреба и пошарить по горшкам. Сердце Алис снова откупорилось, и ужас, горе и гнев разом нахлынули на нее. Отец стоял неподвижно; он будто видел нечто настолько страшное, что не осталось ни слов, ни способности действовать. Алис отчаянно хотелось поговорить с Матерью, рассказать, как она старалась выполнить ее просьбу.
Дверь погреба была открыта, из темного подземелья поднимался запах сырости. Старейшина Йетс распорядился, чтобы Вон снял с лица Алис тряпку. Вон, разинув рот, вытаращился на старейшину, но тот только сказал:
– Выполняй.
Как только тряпку убрали, Алис почувствовала облегчение. Она вынесет что угодно и сколь угодно долго, лишь бы дышать свободно.
Старейшина Йетс стоял над открытым погребом, борода его свешивалась прямо в темную пустоту.
– Иди вниз, девочка. Алек, не отпускай веревку. Вон и Сэйер, поднимите лестницу, как только пленница окажется на дне.
Алис спускалась по лестнице, хватаясь связанными руками за каждую деревянную ступеньку. Достигнув пола, она подняла голову и взглянула вверх, откуда падал свет. Снаружи на нее смотрели четыре головы – Алека, старейшины Йетса, Вона и Сэйера. Потом лестница поползла наверх, и старейшина Йетс, взяв веревку у Алека, самолично привязал ее к ручке крышки, до которой от головы Алис было несколько футов – расстояние, непреодолимое без лестницы.
Крышка погреба закрылась, и девушка осталась одна в темноте, в неподвижной, холодной сырости. Она продолжала смотреть вверх, откуда раздавались мужские шаги. Люди кружили по комнате, топтались и тихо переговаривались. Звук голосов был слишком тихим, чтобы Алис могла что-то разобрать. Потом до нее донесся скрип стульев, и она представила, как они рассаживаются и пьют горячий чай, посматривая в сторону погреба и гадая, хватит ли пожирательнице душ могущества, чтобы нацелиться на них сквозь пространство погреба и деревянный пол.
Онемевшими пальцами связанных рук Алис кое-как расстегнула верхние пуговицы платья, чтобы достать корень. На полке стоял ящик с картофелем, и она затолкала корень туда. Если ей разрешат поговорить с Отцом, возможно, ей удастся сказать ему, где снадобье. Или Мать расскажет ему, за чем посылала Алис, и Отец сообразит поискать корень здесь.
Алис обнаружила, что всхлипывает. Все безнадежно.
Она так замерзла. Надо снова застегнуть платье. Оно стало тяжелым, отсырев от растаявшего снега, и словно вобрало в себя лед, а кожа, соприкасаясь с тканью, впитывала холод. Веревка позволяла опустить руки, но когда Алис села на твердый земляной пол, оказалось, что длины не хватает, чтобы можно было лечь.
Девушка пошарила в темноте и нашла корзину с яблоками и небольшую головку твердого сыра. Непонятно, как Алис вообще могла думать о еде, но она вдруг почувствовала, что умирает с голоду. Она прокусила зубами корку, отхватила большой кусок соленого сыра и съела его практически целиком. Потом она сгрызла до самых семечек три яблока, дальше снова переключилась на сыр, пока наконец не почувствовала, что живот набит до отказа.
Алис опустилась на пол и прислонилась к вертикальной стойке одной из полок. Подтянув колени к груди, обхватила их руками. Еда согрела ее, и она на некоторое время перестала дрожать. Однако вскоре дрожь вернулась – глубокие спазмы, которые накатывали волнами, исходившими, казалось, из самого сердца и опускавшимися вниз по телу. Но ведь она одета, говорила она себе. Ей случалось переживать и худшие ночи на пастбище или на вершине Ограды. Здесь, по крайней мере, нет ветра.
«Я обречена, – думала Алис. – Вот почему меня трясет».
А потом дрожь прекратилась, и Алис почувствовала покой и пустоту. Ничего уже не сделаешь. Наступит завтра, и она узнает, что ее ждет. Все поймут, что она собой представляет. И в этом она обрела странное успокоение. Второй раз, с тех пор как ей исполнилось семь лет, Алис закрыла глаза ночью и погрузилась в сон, глубокий и тяжелый, как камень.

Глава 20

На следующий день пришли женщины. Алис уже несколько часов как проснулась и, уставившись в темноту, старалась понять, что за звуки доносятся сверху. Ножки стульев скребли по деревянным доскам, ботинки шаркали рядом с очагом, слышались тихие голоса. Потом стук в дверь, громче, чем необходимо, раздались мужские голоса, топот новопришедших. Немного позже ног стало вдвое меньше. Долгая тишина… И вновь стук в дверь – явились женщины. Послышались визгливые голоса и шарканье.
Алис была готова к их появлению и уже стояла, когда крышка погреба резко открылась. Хотя девушке очень хотелось увидеть, кто на нее смотрит, от яркого света, прорезавшего густую темноту погреба, виски пронзило болью, и Алис прижала руки к лицу, чтобы дать глазам привыкнуть. Сквозь пальцы она увидела сначала четыре черных клина, превратившихся потом в широкие юбки и грубые фартуки. Перед ней со стуком опустилась лестница.
– Наверх, ведьма, – скомандовала одна из женщин и резко дернула за веревку.
Когда Алис выбралась наружу, на другом конце кухни она увидела мистрис Майлс. Рядом с ней мистрис Фаган держала накрытую тканью корзину. Мистрис Дэниелс и мистрис Харди отпрянули назад, когда Алис оказалась вровень с ними. Кухня была холодная и пустая: голый стол, в очаге нет огня. Отца не было, хотя его шапка и пальто висели на стене. Алис обвела глазами помещение и увидела, что Вона и Сэйера сменили Форд и Энрик. Алис показалось, что она теряет рассудок. Словно со стороны она заметила, что ей доставляет злорадное удовольствие видеть, как Энрик шарахнулся в сторону, избегая смотреть ей в глаза. Форд ответил Алис прямым взглядом, но между ними стоял тяжелый кухонный стол, и парень вцепился в его край, так что пальцы побелели.
Открылась дверь спальни, и оттуда вышел Отец, потухший и съежившийся. По лицу его разливалась бледность, подбородок зарос седой щетиной.
– Как Мать? – спросила Алис, прежде чем кому-нибудь пришло в голову остановить ее.
Отец устремил взгляд на приемную дочь. На лице его застыло выражение мучения, смешанного с виной и недоверием.
– Неважно, и я не в силах ей помочь. Ее сжигает жар, и она стонет во сне. Я дважды посылал за помощью, но никто не приходит.
О, Мать! Алис вспомнился запах, исходивший от нее накануне, запах тлена. Алис уставилась в пол, надеясь, что Отец тоже посмотрит туда и поймет, что она кое-что оставила в погребе. Но Отец был слишком потрясен и разбит. И кроме того, Алис поняла с уверенностью, которую ощутила, как внезапную слабость, что жар зашел слишком далеко и никакой корень Матери уже не поможет. Мать когда-то объяснила ей, что́ происходит, когда у женщины после родов жар проникнет в кровь. Если не успеть вовремя, сделать уже ничего нельзя.
Мистрис Фаган вытаращила глаза и зацокала языком:
– Ах, дорогая Хелед! Ах, бедная, бедная Хелед!
Мистрис Майлс не сводила глаз с Алис, как будто опасалась, что девушка исчезнет, если за ней постоянно не наблюдать.
– Как могут добрые женщины из деревни прийти в этот дом Зла? – прошипела жена старейшины. – Кто осмелится просить их об этом? Им надо заботиться о своих семьях. Нечего здесь делать. Это проклятое место, как прокляты все, кто живет в нем.
Мистрис Фаган предупреждающе положила руку на плечо мистрис Майлс и обратилась к Отцу:
– Муж просил поблагодарить тебя, брат Аргайл, за твою вчерашнюю работу в молитвенном доме. То, что ты построил для нас, более чем подходит. Твой труд не будет забыт.
Отец сгорбился. Он как будто стал еще меньше ростом.
– А как с моей Хелед? Вы забудете ее? Забудете, как она заботилась о вас? Она штопала вам нутро, исцеляла вас от жара. Она принимала ваших младенцев и едва ли одного потеряла.
– Ах, но у нее не было своих – ни одного. А это весьма странно. – Мистрис Дэниелс покосилась на мистрис Харди, наклонив голову в сторону Алис. – Но теперь мы знаем причину. Ни одно семя не может прорасти, если поблизости находится эта тварь.
Мистрис Фаган вздохнула и покачала головой, после чего сказала:
– Мистрис Дэниелс, пожалуйста, закрой ставни. Мистрис Харди, не будешь ли ты так любезна зажечь фонари? Брат Аргайл, ты побудь с Хелед. У нас, женщин, тут есть работа.
Энрик и Форд обменялись многозначительными взглядами, и Энрик потер нос, как будто у него там что-то страшно чесалось.
– Какая работа? – спросил Отец.
– Это не твое дело, – ответила мистрис Майлс.
– Нет, мое. Это мой дом, и она моя дочь.
– Она ведьма, и ее следует предать суду, – отрезала мистрис Майлс.
Мистрис Фаган округлила рот и прикрылась гладкой пухлой рукой:
– Ах, батюшки! Ну что же, брат Аргайл, я уверена, ты нужен сейчас Хелед. Иди к ней. – И выразительно посмотрела на Отца широко раскрытыми темными глазами.
Алис чувствовала, что Отец не сводит с нее глаз. Он направился в сторону спальни, но она не в состоянии была смотреть на него. Вместо этого она перевела взгляд на мистрис Харди. Та только что зажгла вторую лампу, в то время как мистрис Дэниелс закрыла ставни, прогнав из кухни зимнее солнце. Оно по-прежнему проникало внутрь сквозь щели в рамах, но само помещение погрузилось во мрак. Алис услышала, как дверь спальни открылась и снова закрылась. Когда она повернула голову, Отца уже не было.
Мистрис Майлс встала спиной к входной двери, лицом к столу:
– Садись.
Одной рукой она держала веревку, а другой выдвинула из-за стола тяжелый стул. Это было место Алис, где она каждый день сидела, когда обедала и ужинала.
Алис села. Вопреки ее воле плотный комок страха стиснул ей грудь. Сердце забилось чаще. Она оказалась спиной к мистрис Майлс и остальным женщинам, лицом к холод-ному очагу. Они не зажигали его, значит, по крайней мере, ее не будут пытать огнем. Она способна вынести все, но только не огонь. Алис когда-то помогала Матери лечить ожоги. Мать тогда сказала, что нет страшнее боли, чем та, что причиняет огонь. Даже если боль ожогов не убивает тебя, ты мечтаешь о смерти.
Энрик и Форд стояли справа от нее, спиной к двери, ведущей в спальню Алис. Энрик сжал губы так плотно, что казалось, он вот-вот заплачет или его вырвет. Форд убрал руки от стола. Теперь он сжимал в ладони толстую грубую веревку, завязанную петлей. Алис вдруг задалась вопросом, что лежит у мистрис Фаган в корзине, которую та крепко прижимает к животу.
– Свяжи ее, – приказала мистрис Фаган.
Форд склонился над Алис так низко, что при желании она могла бы укусить его за ухо. Она почти ощущала вкус его крови, ей представилась его разорванная плоть, она почувствовала его ужас и боль. Собственные мысли потрясли ее. Значит, вот так и действует Зло, когда разрастается внутри? А как только оно достаточно вырастет, оно начинает выливаться наружу, и уже невозможно сдержать его. Что сейчас подумал бы о ней Зверь? Потом Алис сообразила, что теперь это вряд ли имеет какое-то значение. Она уже ничего не сможет сделать с Провалом. Наверное, и никогда не могла. Чудовище, которым она стала, – это и есть ее настоящая суть.
Алис сидела неподвижно, пока Форд привязал к стулу сначала ее плечи, потом талию, а после обмотал веревку вокруг каждой из лодыжек, привязав их к передним ножкам стула. Форд не женат, вспомнила Алис. Она чувствовала исходящий от него запах завтрака. Баранина с сыром. И вонь давно не стиранной рубахи. Закончив свое дело, он взглянул на нее. На глупом лице блестели маленькие крысиные глазки. Она вдыхала его страх. У него был запах тухлятины.
Или нет, совсем не тухлятины. Запах был сладкий, как мед. И теплый. Алис так долго мерзла. Она выпила страх Форда, и тепло наполнило ее грудь.
Так вот оно, пожирание душ, поняла вдруг Алис. Оно происходит прямо здесь. Тепло, напор крови и чувств, ощущение сытости. Зачем сдерживаться, если она может это сделать? Форд отшатнулся. Задыхаясь, он схватился за грудь и тыкал в Алис пальцем. Рот его шевелился, но ни одного слова не вылетало наружу.
Мистрис Харди закричала и метнулась в дальний угол кухни, за ней бросилась мистрис Дэниелс.
– Пожирательница душ! – выкрикнула мистрис Дэниелс. – Вот что она такое. Надо сжечь ее на костре и покончить с этим, прежде чем она убьет нас всех.
Алис почувствовала, как ее дернули за косу. Голова ее запрокинулась, и она смотрела теперь в перевернутое лицо мистрис Майлс.
– Мы знаем, что она пожирательница душ, дуры, – рявкнула та. – Нечего жаться по углам, лучше помогите нам.
– По-моему, у нас есть нужное приспособление, – произнесла мистрис Фаган, наклоняясь над Алис. – Это узда, вот и все.
Она сосредоточенно сжала губы. Перед лицом Алис появилась небольшая железная клетка в форме человеческой головы с дверцей сзади. Спереди на клетке крепился шипованный плоский мундштук длиной примерно три дюйма, направленный внутрь. Мистрис Майлс потянула Алис за косу с такой силой, что у девушки чуть не переломилась шея, а мистрис Фаган надела железную клетку пленнице на голову, задвинув мундштук ей в рот. Алис начала давиться, рвота подступила к горлу, и она изо всех сил отпрянула, но отодвигаться было некуда. При движении вверх мундштук еще сильнее впивался в рот, назад шея не гнулась. Если трясти головой из стороны в сторону, шипы царапали язык. Послышался звон, и Алис сообразила, что на клетке с каждой стороны развешаны колокольчики. Раздался щелчок: дверца клетки была заперта ключом у нее на затылке.
– Ну вот, – сказала мистрис Фаган. – Дело сделано. Теперь, друзья, нам нечего бояться. Мы укротили ведьму.
Мистрис Майлс отпустила косу девушки, и Алис подняла голову. От тяжести железа и постоянного бренчания колокольчиков ее качало из стороны в сторону.
– Это ведьмина узда, – объявила мистрис Фаган. – У нас давно не было повода использовать ее, но этой твари она отлично подошла. Сделано, как на заказ. Видите, как железный обруч проходит вокруг шеи. Вертикальные планки так плотно прилегают к голове, что ей никак не освободиться от мундштука. Сзади замок, единственный ключ находится у меня. Она не сможет говорить и не сможет освободиться от узды, даже если убрать веревку. Ну-ка, мистрис Майлс, развяжи ее.
Алис попыталась сопротивляться прикосновениям жены старейшины, но отвращение и желание отстраниться как можно дальше подавлялось болью, которая возникала от малейшего движения головы. Алис обнаружила, что, если оставаться совершенно неподвижной, мучения, причиняемые мундштуком во рту, можно вынести. Но даже легчайшее движение загоняло мундштук глубже и вызывало рвотный позыв. Паника тоже приводила к рвоте. Только замерев и сосредоточившись, девушка могла сглатывать, не шевеля языком.
– Встань, ведьма. – Мистрис Дэниелс дернула за веревку, привязанную спереди к узде, и Алис резко качнулась.
Колокольчики отозвались в ушах громким звоном, мундштук расцарапал нёбо.
Мистрис Фаган кивнула Форду, чтобы он открыл входную дверь.
– А теперь тебя будут судить, – объявила она.

Глава 21

Гул голосов, мощный и нескончаемый, проникал в дом даже сквозь закрытые ставни, отдаваясь в ушах навязчивым жужжанием. Когда Форд открыл дверь, шум мгновенно усилился, и Алис поняла, что он исходит от толпы деревенских, собравшихся во дворе. Их глаза в нетерпеливом ожидании были устремлены на дом. Первыми вышли Форд и Энрик. Сложенные на груди руки стражей обозначали их силу и бдительность. Толпа встретила охранников громоподобным ревом, то накатывая вперед волной, то отступая. Некоторые шарахались при виде Алис, другие, наоборот, подались ближе. Когда появилась мистрис Фаган, толпа расступилась, чтобы освободить ей проход. Мистрис Майлс выхватила веревку из рук мистрис Дэниелс и потащила Алис за собой на заснеженную улицу, вслед за мистрис Фаган. При виде Алис в железной ведьминой узде над толпой пронесся вой ужаса, и проход стал еще шире.
Алис не могла закрыть глаза, иначе она бы упала. Поэтому она шла, уставившись прямо перед собой в широкую черную спину мистрис Майлс. Колокольчики на клетке звенели при каждом ее шаге, со всех сторон доносился детский визг, но девушка остерегалась смотреть налево или направо. Деревенские по обе стороны от нее слились в одну плотную массу, ни одно лицо не выделялось на фоне остальных.
Внезапно Алис кольнуло знакомое ощущение, но она не могла сообразить, что это. Нечто вроде воспоминания неотвязно терзало ее. Она резко повернулась направо, и колокольчики затрезвонили, вызвав вопль удивления со стороны толпы. В снегу, сжавшись среди ног любопытствующих деревенских, с побелевшим лицом и широко раскрытыми глазами, стоял маленький Рен. На этот раз он не позвал Алис, и когда она встретилась с ним взглядом, мальчик повернулся и убежал.
Впереди показался молитвенный дом, и толпа сомкнулась позади мистрис Дэниелс и мистрис Харди, которые вместе держали веревку за спиной Алис, устроив из шествия целый спектакль. Множество деревенских уже топтались во дворе. Энрик и Форд бросились открывать двойные двери молитвенного дома, и мистрис Фаган ускорила шаги, чтобы первой войти внутрь.
Мистрис Майлс дернула за веревку, стараясь не отставать от мистрис Фаган, и Алис чуть не упала, удержавшись на ногах в самый последний момент. Колокольчики взорвались звоном в ушах.
Еще от входа Алис увидела, что старейшины уже сидят в дубовых креслах и смотрят на нее. Кресла в свое время выточил для них Отец, когда молитвенный дом только строился. За их спинами в огромном очаге ревело пламя. Но его тепло не достигало Алис. В нескольких футах от старейшин высилась деревянная клетка. Алис никогда ее раньше не видела. Клетка еще сохраняла запах сосны и опилок. Ее высота превышала размеры Алис примерно на фут в высоту и на три фута в ширину. По-видимому, именно это сооружение накануне ночью изготовил Отец по просьбе верховного старейшины.
Мистрис Фаган прошла к клетке и открыла дверцу:
– Сестры, передайте веревки Энрику. Форд, заведи ее внутрь.
Форд сильно толкнул Алис в спину. Девушка могла бы сопротивляться, но не видела смысла упираться со связанными руками и с железной уздой на голове. Еще один тычок, и она оказалась в клетке. Дверцу заперли на железный замок. Веревки, прикрепленные к узде спереди и сзади, теперь свободно болтались у ног пленницы.
Верховный старейшина кивнул Форду:
– А теперь пригласи благочестивых людей войти.
Алис услышала, как позади открылись двери; шарканье ног и гудение голосов усиливались, по мере того как скамьи заполнялись людьми. И снова у нее появилось ощущение, будто расстояние между ней и всеми остальными превратилось в пропасть, слишком широкую, чтобы через нее можно было докричаться до них. Колени у Алис подкосились, и она поняла, что падает, но с огромным усилием сумела удержаться на ногах. Она прислонилась к стенке клетки, и колокольчики опять разразились громким звоном. Сзади засвистели и завизжали.
Двери молитвенного дома закрылись, и в зале воцарился полумрак. Развешанные на вбитых в стену крюках светильники были зажжены, но воздух оставался холодным и сырым, несмотря на горящий огонь.
Верховный старейшина поднялся:
– Братья и сестры, сегодня мы собрались здесь по поводу разоблачения невероятного Зла, свившего гнездо среди нас. Зло это могущественное. Если его предоставить самому себе, оно распространится по общине и осквернит всех.
Он продолжал говорить, и Алис чувствовала, как его голос вибрирует у нее в груди. Лицо старейшины расползалось, отдельные части его менялись местами, потом снова собирались в единое целое. У Алис зудел лоб и горели щеки, хотя она по-прежнему дрожала от холода.
– Это Зло известно нам под многими именами. – Верховный старейшина помолчал, обводя взглядом всех присутствующих, и провозгласил: – Ведьма.
Зал ухнул, послышался сдавленный крик.
– Пожирательница душ, – продолжал старейшина.
Ответом было приглушенное бормотание и всеобщий вздох.
– Но Добрый Пастырь учит нас, что воистину существует только одно Зло, какими бы именами мы ни называли его. Это Зверь. И в то время как стадо наше следует путем праведности за Пастырем, когда Он берет верных овец под Свое благое покровительство, исчадия Зверя следуют путем порока к вечным мукам.
Алис видела, как трещит и чадит огонь за спиной верховного старейшины. Она по-прежнему не чувствовала тепла пламени. Нос у нее потек, и от этого верхней губе стало щекотно. Во рту чувствовался вкус железа.
– И вот одно из исчадий Зверя выросло среди нас. Мы были добры к нему. Мы питали его. Пестовали. Дали ему кров и защиту. Оно оказалось коварным. Оно посмеялось над нами. Оно глумилось над нами. А мы были доверчивы ми, мы не проявили разума. Мы не сумели распознать его гнусного коварства – свойства Зверя. Но теперь мы прозрели. И не можем больше закрывать глаза на суть вещей. Добрый Пастырь призывает Свое стадо, и мы должны услышать Его зов и последовать за Ним. Только Он может увести нас верной тропой от Зла. Теперь мы знаем, где это Зло. Оно здесь, в этом зале. И мы должны изгнать его.
Верховный старейшина опустился в кресло и сложил руки на коленях. Он задержал на Алис взгляд бледно-голубых глаз. Но Алис ничего не чувствовала, ничего не воспринимала. Смотреть ему в глаза было все равно что смотреть в камень. Там ничего не увидишь.
Зал гудел и сотрясался от рокота голосов.
Поднялся старейшина Йетс. Он развернул лист пергамента и прочистил горло.
– Сестра Керис Майлс, пройди вперед и засвидетельствуй Зло.
Керис сидела рядом с матерью на женской половине зала. На ней было скромное серое платье, волосы заплетены в тугую косу, так что ни один завиток не падал на лоб. Она подняла взгляд на старейшину Йетса, склонила голову и встала, слегка покачиваясь, как будто не могла твердо держаться на ногах.
Старейшина Майлс подался вперед:
– Ты хорошо себя чувствуешь, дитя мое?
– Ага, отец, все хорошо. – Она подобралась и сделала глубокий вдох.
Верховный старейшина устремил пристальный непроницаемый взгляд на Керис. Он сидел совершенно неподвижно. И тогда Алис перестала смотреть ему в глаза. Теперь она смотрела в самую его глубину – в его каменное сердце. Он знает, сказала себе Алис. Он знает, что замышляли мальчик, которого он вырастил, и Керис. Конечно же, он знает. Она видела сокрытую ложь так же отчетливо, как если бы старейшина раскрыл перед ней свою душу. Будь Алис поближе к нему, она почувствовала бы запах этой лжи. Ложь пахнет уксусом.
– Это случилось вчера, – начала Керис. – Я пошла искать яблоки для матери и отца, чтобы сделать им сюрприз. – Она стрельнула глазами в сторону Алис и тут же отвела взгляд. – Алис сказала мне, что там есть яблоня, с которой не сняли урожай, и яблоки совсем хорошие. Она объяснила, где это, и вот туда я и пошла.
Старейшина Йетс нахмурился, так что брови у него превратились в сплошную белую полосу над глазами.
– Яблоки в это время года, дитя?
На женской стороне зала послышалось жужжание. Интересно, подумала Алис, что им кажется более странным: яблоки зимой или известие, что Керис собиралась взяться за некое подобие работы.
– Это доверчивое дитя, – произнес старейшина Майлс, глядя не на Йетса, а на верховного старейшину, сидевшего рядом с ним. – А Зло лукаво.
– Ага, – подтвердила Керис, – она обманула меня. Я не нашла никакой яблони и повернула назад. И тут вдруг она появилась. Я не видела и не слышала ее. – Керис огляделась. – Она взялась из ниоткуда.
Мистрис Фаган прихлопнула ладонью раскрытый рот, и по залу пронеслась вереница коротких судорожных вздохов.
– Тогда я сказала: Алис, ты меня напугала. И тут это произошло. Она как будто вошла прямо в меня. Я не могла дышать, не могла позвать на помощь. Если бы брат Рис не появился, она бы вырвала из меня душу. Я точно знаю, что она так и сделала бы.
Керис плюхнулась на место и спрятала лицо у матери на груди.
Алис закрыла глаза. Керис лгала обо всем, что не имело значения, но по поводу самого важного она сказала правду. Алис действительно пыталась поглотить душу Керис, этого она не могла отрицать. И она наслаждалась теплом, охватившим ее изнутри, вспышкой жара под кожей. Никогда в жизни она не осознавала себя так ясно, и теперь нет пути назад к тому сонному времени, когда она не знала, что это такое – вынюхивать другую душу. Она не просто похожа на пожирателей душ, как сказал тогда Зверь. Она стала одной из них. Алис посмотрела в окно. Наступали сумерки. Дети Гвениса сейчас собирались в поля и на Ограду, чтобы защитить деревню от таких, как она.
– Брат Рис Фаган, – объявил старейшина Йетс, – засвидетельствуй Зло.
Рис поднялся со своего места на передней скамье.
– Я охотился на оленей и наткнулся на них, – начал он. – Когда я увидел, что эта тварь делает с сестрой Керис, я сбил ее с ног. Потом связал и привел сюда.
Он сел. По залу пронесся вздох разочарования, отметила Алис. Деревенские жаждали узнать больше подробностей.
Посреди тишины, последовавшей за выступлением Риса, вскочила мистрис Дэниелс.
– Пожирательница душ! – выкрикнула она, тыча пальцем в сторону Алис. – Ведьма! Сжечь ее, прежде чем она поубивает нас всех! – Она повернулась в сторону старейшин: – Давайте спросим себя, сколько болезней она напустила на нас? Сколько несчастий она нам принесла? Сколько женщин бесплодны из-за нее? Даже ее приемная мать не может выносить ребенка. А почему, спрашиваю я вас? И я скажу вам почему. Вот эта высасывает из сестры Аргайл младенцев, пока та спит. После всех тех лет, что эта ведьма провела в их доме, от сестры Аргайл остались только кожа да кости. Мы все это знаем. Бедная женщина не протянет и ночь.
– Так оно и есть, – подтвердила мистрис Харди. – А еще ведьма пыталась забрать душу у Форда. – Она кивнула в сторону стража, и тот что-то пробурчал и мотнул головой, потом оглядел собравшихся и приосанился.
Зал гудел и жужжал. Алис казалось, что само здание перекосилось, и она уже перестала понимать, что она сделала, а чего не делала. Впрочем, это едва ли имело теперь какое-то значение, так что незачем раскладывать все по полочкам. Все равно конец один. Она опустилась на пол клетки. Клетки, которую для нее сделал Отец. Ее Отец. Он сделал для нее клетку. Ему не оставили выбора, и все-таки… Это было больнее всего.
Несколько голосов раздавались громче других.
– Разве не она гуляла, когда пожиратели душ явились в Гвенис?
– Это рассказал торговец, разве нет? Это она бродила ночью по полям, когда он нашел ее, а все остальные в Гвенисе или умерли, или спали.
– Я слышала, как она скакала по деревне, как будто ничего страшного не произошло.
– А я слышал, как она поет.
– Колдовство, вот что это такое!
Вопли, крики. То женский голос, то мужской. То с одного места, то с другого. Алис закрыла глаза.
– Она убила собственных мать и отца и плясала на их трупах.
– Она сожрала их души!
– Ага, ага! Она съела их всех!
– А почему она оставила детей?
– Чтобы отвести их к пожирателям душ, и тогда дети станут такими же нечестивыми, как она сама.
– И разве она не сделала это? Разве дети Гвениса не убегают от нас один за другим?
– Ага, она всех их уведет! Глазом не успеем моргнуть, как останемся без охраны.
– А тогда она приведет пожирателей душ, чтобы они нас съели!
Множество людей говорили одновременно, однако Алис различала голоса так обостренно и четко, как если бы каждый из них втыкал иглу ей в кожу. Вот голос Мэри, младенца которой она держала, пока Мать лечила роженицу. А вот говорит брат Эллис, он учил ее считать. Вот вступили Элин и Флур, ее ровесницы. Им никогда в жизни не приходилось карабкаться на обледенелую Ограду.
Мощный бас верховного старейшины перекрыл гвалт:
– Тихо, братья и сестры!
Негодующие выкрики и возмущенные вопросы стали чуть потише.
– Волчья стая кружит вокруг нас, но мы, те, кто следует за Добрым Пастырем, пребываем в безопасности в Его любящих объятиях. Это исчадие Зверя – не более чем испытание нашей веры. Волк, подобравшийся к нашему стаду. И когда мы уничтожим его, ничто уже не будет угрожать овцам, защищаемым Добрым Пастырем.
Опять гул и бормотание, препирательства, разрозненные выкрики:
– Сжечь ее!
– Ты рехнулся. Чтобы вся деревня сгорела?
– Утопить!
– А если она выплывет? Тогда что? К тому же ближайший пруд замерз.
– Забить ее камнями.
– Ага, вот это годится. Или истолочь в порошок.
Верховный старейшина поднял руки, обратив ладони к залу, и наступила тишина. Свет от ламп полосами падал на лицо главы общины.
– Эта тварь желает напугать нас. Поэтому ее ждет то, чего подобные ей боятся больше всего. Огонь. На рассвете все крепкие телом мужчины нагрузят дровами три телеги. Мы вывезем тварь за Ограду на северо-западную просеку. Там мы соорудим костер, и он будет гореть так жарко, что навсегда очистит нас от этой нечисти. И при свете великого спасительного пламени мы споем благодарственный гимн во славу Доброго Пастыря.
Алис было холодно, так холодно. Скорчившись на полу клетки, она ощущала, как ледяные сквозняки овевают ее, проникают под платье, поднимаются вдоль тела. Она пыталась представить, как ее окружают языки пламени, но ничего не получалось. Когда деревенские хлынули толпой на улицу, Алис почувствовала, что клетка вокруг нее трясется. Она смотрела на проходящие мимо ноги, подолы юбок, сапоги, посеревшие от грязи. У нее не было никаких мыслей о завтрашнем дне. Холод и растущая пустота внутри – вот и все, что она теперь знала.

Глава 22

Давно ушли деревенские, погасли лампы, освещавшие зал молитвенного дома. Закрытые ставни не пропускали холод, но лунный свет проникал внутрь через щели в оконных рамах. Если бы не эти тонкие лучи, в зале царила бы кромешная темнота. Тем не менее, несмотря на окружающий мрак, зоркие глаза Алис сумели различить две бесформенные фигуры охранявших ее Вона и Сэйера. Их оставили на ночь сторожить пленницу. Парни забились под накидки в креслах у холодного очага, прогоревшего много часов назад. Поначалу они перешептывались, время от времени беспокойно оглядываясь на Алис. Но вскоре оба затихли, так что только их храп нарушал наступившую тишину. Если Алис шевелилась и колокольчики у нее на голове начинали звякать, стражи вскакивали на ноги и хватались за луки. Интересно, думала Алис, можно ли убить пожирателя душ таким простым оружием, как лук со стрелами. Она не знала и сомневалась, что Вон и Сэйер понимают больше нее.
И тогда раздался стук в дверь. Алис повернулась на звук, колокольчики забренчали, и Вон с Сэйером, сонно бормоча, зашевелились и приподнялись в креслах, всматриваясь в темноту.
– Эй, – окликнул Сэйер.
Он поднялся и прошел на стук, держась ближе к стене и тщательно огибая клетку Алис. Наконец страж приблизился к дверям. Засовом служило длинное тяжелое бревно.
Сэйер прислушался:
– Кто там барабанит?
– Это брат Аргайл.
Отец.
Сэйер оглянулся на Вона, брови у него поползли вверх, хотя Алис сомневалась, что в непроглядном мраке Вон разглядит лицо товарища.
– Чего ему надо? – спросил Вон. Слова со свистом разносились по холодному неподвижному воздуху зала.
– Чего тебе надо? – повторил Сэйер через дверь.
– Я принес вам дров, – ответил Отец.
– Пусти его, – велел Вон. – А то сдохнем тут от холода.
– Точно? – с сомнением переспросил Сэйер. – Это же отец твари.
– Я думаю вот как, – отозвался Вон. – Тварь уже убила своего папашу в Гвенисе. Ты знаешь брата Аргайла не хуже моего. И замерз ты не меньше меня. Пусть разведет нам огонь. Хуже не будет. К тому же нас двое.
Сэйер пожал плечами и поднял бревно. Дверь открылась, и тут же внутрь ворвался ледяной ветер, обжигая Алис таким лютым холодом, что у нее заломило зубы. Сэйер захлопнул за Отцом дверь и опустил бревно на место.
Отец двинулся по проходу мимо Алис, даже не взглянув на нее. На плече у него висела вязанка дров. Когда он оказался совсем близко от девушки, она вцепилась в деревянные перекладины клетки с такой силой, что в ладони воткнулись занозы, торчавшие из неструганого дерева.
Отец стряхнул с плеча дрова и принялся сооружать костер. На пол перед собой он поставил тяжелую флягу, потом стащил перчатки и, опустившись на колени, обхватил руками флягу, как будто хотел согреть ладони. Сэйер и Вон снова сели в кресла и подтянули повыше накидки.
– Это что, чай? – спросил Вон.
– Ага, – ответил Отец и принялся аккуратно раскладывать растопку.
– Горячий?
– Ага, – повторил Отец. – Пейте, не стесняйтесь.
Он пристроил дрова в очаг и щелкнул огнивом. Вылетела искра, и огонь занялся. Отец нагнулся вперед и дунул.
Головы Вона и Сэйера склонились в том же направлении, и Алис услышала звук льющейся жидкости. Один из стражей пробормотал: «Уфф, хорошо-то как!» Послышалось удовлетворенное кряхтенье, и охранники откинулись на спинки кресел. Время шло, они прихлебывали чай, а огонь разгорался, высокий, ярко-желтый и такой горячий, что до Алис время от времени долетали порывы теплого воздуха, достаточные, чтобы ее снова затрясло, и она вспомнила, как ей холодно. Отец неподвижно сидел на корточках перед очагом, глядя на пламя.
– Как поживает сестра Аргайл?
Это был голос Сэйера, хриплый и сонный.
Ответом ему была тишина.
Сэйер, казалось, сразу же потерял интерес к предмету своего вопроса, потому что больше ничего не сказал. Алис услышала, как звякнула об пол железная кружка. Потом другая. Отец поднялся и подобрал кружки. Поднял флягу и перчатки, после чего повернулся к Алис.
– Ну что ж, дитя, – сказал он.
И тогда Алис поняла, что он пришел спасти ее. Не то стон, не то вой вырвался у нее из горла, так что она даже сама не поняла, что это. А потом до нее дошло: она рыдает. Наверное, наступило время. Восемь долгих лет прошло с тех пор, как она плакала последний раз.
Отец воткнул кончик ножа в тяжелый замок ее клетки и с силой провернул лезвие, а потом резким рывком отпер дверцу. То же самое он проделал с замком на узде и стянул железную конструкцию с головы Алис. Тем же ножом он подцепил веревки, связывавшие ей запястья за спиной. Когда руки оказались свободны, Алис вытерла рукавом нос и рот, откашлялась и сплюнула.
– Мать, – произнесла она. Это был не голос, а скорее сухой шорох, вылетевший из обожженного горла.
– Хелед умерла, – ответил Отец. – А теперь пойдем. Надо торопиться. Я мало понимаю в снотворном питье, так что нужно успеть вытащить тебя отсюда, прежде чем они проснутся.
Мать. Алис даже не успела с ней попрощаться. Поблагодарить за все, чему она научила Алис… рассказать, как она полюбила эту женщину. Признаться, что она все поняла про скрытые от всех страдания Матери и от этого еще больше любила ее. Сказать, что Мать – самый храбрый, самый лучший человек во всем Дефаиде.
Перед глазами Алис стояло лицо Матери, одновременно такое спокойное и такое подвижное. За годы девушка научилась читать настроение Матери в едва заметных движениях бровей или наклоне головы. Она гадала, каким стало бы лицо Матери, если бы она была жива и узнала о деяниях Алис. В девушке поднялся стыд, он сжигал ее, а потом вдруг полностью выгорел, и на то место, где должны быть сердце и внутренности, упал тяжелый камень, холодный и мертвый. Надо держаться. Она должна идти, хотя бы ради Отца.
Отец забросил мешок за спину, и девушка последовала за ним через двери молитвенного дома. Их окутала мертвая тишина ночного Дефаида. Лунный свет падал на заснеженные крыши домов. Фонари каждой из трех сторожевых башен освещали северную, южную и восточную стороны. Они двинулись на запад к воротам Ограды. Алис обхватила себя руками. Холод проникал под грубую полотняную сорочку и шерстяную ткань платья. Сердце сжалось и застыло. Ей не удавалось вызвать в воображении жар разведенного Отцом огня или снова почувствовать радость от освобождения.
Как только они добрались до дома, Отец остановился. Он заговорил, глядя вперед мимо Алис, в пустоту.
– Иди к воротам. Там тебя встретит Инид. У нее для тебя приготовлены одежда и еда. Потом уходи. Как можно дальше, куда угодно, только прочь отсюда.
Алис долго смотрела на него.
– Пойдем со мной, – попросила она.
Отец наклонился и прижал сухие дрожащие губы к ее лбу. Алис глубоко вздохнула и почувствовала запах сырой шерсти и древесных стружек. Потом Отец отстранился и сказал:
– А теперь иди, дитя. Тихо и быстро. Хелед просила похоронить ее под деревом на старом месте. На рассвете я отнесу ее туда.
– Они не позволят тебе, – возразила Алис.
Отец толкнул дверь в темную кухню. Очаг был холоден и пуст.
– Они меня не остановят.
Он вошел в дом и закрыл за собой дверь.

Глава 23

Когда Алис подошла к Ограде, у ворот она увидела Инид с мешком и темным свертком.
Ветер трепал и кружил юбку, и, нагнув голову, Алис зашагала быстрее. Холод обжигал глаза. Лицо Инид было совершенно белым, бесцветные губы превратились в синеватые полоски и были накрепко сжаты. За спиной Инид Алис увидела Мадога и нескольких мальчиков и девочек Гвениса старшего возраста. Они поднимали тяжелое бревно, запиравшее на ночь ворота. Алис бросила взгляд на сторожевую будку и поняла, что стражник, дежуривший в эту ночь, очевидно, тоже выпил свою порцию снотворного. Судя по всему, об остальных деревенских охранниках позаботились таким же образом.
Когда Алис подошла совсем близко, Инид схватила ее за руку и притянула к себе. Когда она заговорила, изо рта у нее вылетели клубы пара, окружив лицо.
– Иди в Писгод. Скажешь, что ты из семьи торговцев, что пожиратели душ всех забрали, осталась только ты. Это ведь почти так и есть, правда?
Алис не стала возражать. Ей-то было ясно, что в Писгоде не увидят причин принять ее. Она больше не ребенок, так что там не обязаны брать на себя заботы о ней. В лучшем случае дадут поесть и отправят на все четыре стороны.
Инид стиснула руку Алис, возвращая ее к реальности:
– Вот и все. А теперь иди.
Но вместо того чтобы отпустить Алис, она притянула ее к себе и крепко обняла.
– Никогда больше не возвращайся сюда, – прошептала Инид на ухо Алис. – Мы найдем тебя. И тогда мы снова будем вместе.
Алис не стала обнимать Инид слишком крепко – боялась, что не сможет потом уйти. Прижавшись к подруге, она снова почувствует себя ребенком, каким была когда-то, тоскующим по маме, стремящимся к Матери.
Инид поставила мешок на землю и развязала сверток. Там было шерстяное платье Алис и мамино теплое пальто, а также шарф и перчатки. Инид помогла Алис одеться и снова заговорила, выпуская в ночной воздух облачка белого пара:
– Держись ближе к лесу и двигайся вдоль реки. Не думаю, что они пошлют кого-то за тобой, но, если они решат это сделать, по дороге идти будет опасно. Река приведет тебя прямо в Писгод. Иди и не останавливайся. Не вздумай отдыхать, пока темно.
Инид не сказала вслух того, что они обе знали. Едва Алис опустится на снег, веки ее закроются и она замерзнет насмерть. И станет пищей для волков. Было настолько холодно, что глаза у Алис слезились и слезы замерзали прямо на щеках. Она сделала вдох, и влага в носу превратилась в лед. Плохой знак.
Позади них послышался тихий свист. Это Мадог. Он поднял голову к небу, все еще непроницаемо черному, однако стало понятно: надо торопиться. Времени для разговоров нет, она должна идти.
Алис кивнула на прощание Мадогу и остальным ребятам и прошла за Ограду. Обернулась, чтобы помахать рукой Инид, все еще стоявшей в проеме. И вот ворота закрылись, и Дефаид превратился в темную стену, наглухо закрытую для Алис. Она подняла взгляд на ближайшую сторожевую башню. В оранжевом свете фонаря она увидела поднятую руку. Она помахала в ответ, а потом повернулась к Ограде спиной. Перед ней расстилался заснеженный мир: мертвые поля и черные верхушки деревьев там, где небо встречалось с землей. Все выглядело одинаковым – на юге, севере и западе. Она повернула голову на юг, в сторону Писгода, до которого, по ее расчетам, было несколько дней ходу. Ей никогда не случалось раньше бывать там, но она знала, почему никто, кроме торговцев, не ездил в ту деревню. За один день до нее не добраться, нужно останавливаться на ночевку на полпути в диком лесу. Там, где в дебрях бродят волки и охотятся за своей добычей пожиратели душ.
Алис пошевелила пальцами ног и потопала немного, чтобы восстановить кровообращение. Она ожидала услышать глухой звук, какой бывает, когда по плотному снегу, утрамбованному ногами, копытами и колесами телег, топчутся ботинками. Но вместо этого каблуки погрузились в мягкую кашицу талого снега. Она посмотрела вниз и увидела черный круг проталины под ногами, словно она прожгла снег до земли. Дальше проталина уходила направо, образуя длинную черную тропинку в белом снегу. Она вела на север, к лесу. Алис посмотрела на юг, туда, где находился Писгод. Поднялся сильный ветер, он завывал и яростно швырял во все стороны снежные вихри и колючие льдинки. Он впивался в щеки, будто зубастый зверь, и ослеплял девушку. Алис отступила назад, и ноги снова провалились в растаявший снег. Тогда она повернулась спиной к ветру, хотя бы на минуту, чтобы перевести дыхание. Вихрь бушевал позади, с силой толкая ее строго на север.
Но на севере ничего не было. Север – это глушь и мертвая деревня, когда-то называвшаяся Гвенис.
Ветер пронзительно завывал, в нем слышался человеческий вопль. Холод запускал ледяные пальцы под пальто, царапал когтями тело, вонзался в сердце. Алис била дрожь. Но ничего не поделаешь, надо идти, убираться отсюда подальше. Она найдет дорогу в Писгод позже, как только кончится буря.
И Алис пошла на север по черной подтаявшей тропинке. Хорошо хоть, говорила она себе, что ни мужчинам, ни женщинам Дефаида не придет в голову искать ее в той стороне.

Страх послужит сестрам пищей 

Сестры перемещались по лесу. Снежные хлопья расступались перед ними, как овцы. Сестры посмотрели друг на друга, моргая заиндевевшими ресницами над серыми, как лед, глазами.
Между ними плыл маленький светловолосый мальчик.
Что-то привлекло троицу. Некий запах. Вместе с запахом росло нетерпение, и они больше не плыли. Они неслись. Летели.
– Страх, сестра, ты чувствуешь его?
– Да, Анжелика.
– Это не наш страх, – сказал мальчик. – Не мы его вызвали.
– Да, – отозвалась Бенедикта. – Кто-то другой. Девочка из зеленых лесов.
Одна сестра кивнула другой. Девочка из зеленых лесов. Они вдыхали ее запах. Она уже раньше оставила свой след.
– Алис, – сказал мальчик. – Ее зовут Алис.
– Она теперь такая же, как мы, – отозвалась Бенедикта.
– Уже ближе к нам, но еще не мы. – Анжелика принюхалась к ветру. – Она уходит от них. Но они сбились в одну кучу. Запирают двери и окна. И молятся.
Все трое остановились. Они были на месте. Остановились в снегу, в темноте ночи. Над ними тускло горели фонари. Они смотрели на высокую деревянную Ограду, стену из дерева, которую возвели деревенские, чтобы обезопасить себя, запереть свой страх. Но теперь страх был слишком силен, чтобы его сдержать. Страх сочился сквозь Ограду, перекатывался через нее, мглой накрывая землю. Страх проникал в ноздри пожирателей душ, и запах его был сладок.
– Теперь время пришло? – спросил мальчик у сестер.
– Да, – ответили сестры. – Время пришло.

Часть 4
Душу он твою возьмет и нутро твое сожрет

Глава 24

Алис шла по темной проталине в лесную чащу. В лесах к югу от Дефаида она бывала много раз, но здесь, на севере, никогда. Это была дикая, непроходимая глухомань, отделявшая безопасный Дефаид от мертвого лоскутка земли – погибшей деревни Гвенис, ее дома в далекие времена.
Это был тот самый лес, куда матери и отцы запрещали детям даже заглядывать. Множество историй ходило о чаще, где рождались кошмары. Но Алис говорила себе: это просто лес, он ничем не отличается от других. Однако здесь было темнее, чем в тех лесах, где ей доводилось бывать. Ветви плотно сплелись над головой, под ногами цеплялись друг за друга мощные корни. Алис казалось, что стволы корчатся и изгибаются вокруг нее, подманивают ее и смыкаются у нее за спиной, как будто лес хотел поглотить незваную гостью.
Ветер приглушенно гудел и скулил в кронах. Холод по-прежнему пробирал до костей, но теперь Алис ощущала его скорее постоянной ноющей болью, а не пыткой, как было раньше. Снег и лед образовали плотную корку, и лунный свет отражался от белой поверхности, так что она без труда могла следовать вьющейся впереди тропой, по-прежнему сырой и темной, каким бы оледенелым и заснеженным ни было все вокруг. Она оглянулась. Черная лента, ведущая обратно в Дефаид, исчезла, скрытая льдом и снегом.
Алис снова начало трясти. Дрожь начиналась где-то в животе и распространялась по всему телу. У девушки стучали зубы, и она несколько раз падала, потому что уже не чувствовала ног. Все было бессмысленно и безнадежно, она это знала. Слишком холодно, а идти слишком далеко. Если бы удалось добраться до Гвениса, она нашла бы там укрытие. Развела бы огонь в одном из домов, которые еще не ушли под землю. Но она уже идет несколько часов и вряд ли сможет прошагать еще неизвестно сколько. Она умрет, прежде чем преодолеет хотя бы половину пути. И еще вопрос, идет ли она в нужном направлении, в чем Алис совершенно не была уверена. Ею все больше овладевало искушение опуститься на землю, свернуться клубочком посреди корней и забыться. Может быть, корни обовьют ее, затянут вниз, куда-нибудь глубоко-глубоко, где земля все еще теплая.
Она услышала протяжный монотонный волчий вой. Он доносился откуда-то слева, совсем близко от нее. Ему вторил вой уже с правой стороны. Алис вгляделась в лесную глушь, но, каким бы острым ни было ее ночное зрение, она могла только представить себе силуэты хищников. Два волка воют с обеих сторон. А там, где два волка, могут быть и шесть, и еще больше.
Бежать не имело смысла. Если волки захотят напасть, то погонятся за ней и вцепятся сзади. При этой мысли у Алис зашевелились волосы на голове, ее била крупная дрожь. Она уже слышала хруст ветвей и шорох лап на снегу, до нее доносилось шуршание шерсти, трущейся о кору деревьев. Звуки подступали с двух сторон, они окружали ее. Она остановилась и стала ждать.
Хруст и шорох обрели форму: из-за деревьев показались сутулые силуэты – белый, серый, черный, пятнистый. Шесть волков. Нет, восемь. Они повизгивали и завывали, нерешительные и возбужденные.
Наконец тот, что покрупнее остальных, осмелел и подошел ближе, не сводя глаз с Алис.
Прежде ей не приходилось стоять так близко к волку. И он совсем не напоминал собаку, не было в нем ничего собачьего. В нем вообще не было ничего знакомого Алис. Никогда она еще не испытывала такого ужаса. Она просто умирала от страха.
Волк оскалил зубы, нос его шевелился и втягивал запах человека, высунутый язык хватал воздух. Хищник ощетинился – шерсть дыбом стояла на спине и боках. Волк не чувствовал холода.
Но теперь и Алис не чувствовала холода. Она забыла о нем, в мыслях была только кровь. Вонь горячей мочи на снегу. Стая. Она втянула воздух. Часто дышат. Тихо рычат. Как хочется есть. Она так давно не ела. Волоски у нее на спине встали дыбом от возбуждения и напряжения. Она заливалась слюной. Дыхание волка наполнило ей грудь, а его кровь потекла у нее по жилам. Алис заскребла по снегу волчьими лапами. Она впитала волка. Он был ею, а она была им. Волчья сущность наполняла ее, как дым. Она ощущала в носу ее горький вкус. И ей нравилась эта горечь, Алис упивалась ею.
А потом она перестала быть волком, она снова стала Алис, но только более внимательной и сильной. Такой бодрости она раньше не ощущала. Она была Алис, но не уставшая. Уверенная в себе. Алис, но не печальная. От радости она почти парила над землей. Вокруг был кромешный мрак, но она могла видеть в темноте. Холод царапал ей кожу, но не проникал внутрь. Пальцы ног скользили по тропе, но не нуждались в отдыхе.
А крупный волк лежал на снегу, опустошенный, выпотрошенный, точно шкура, содранная с мяса. Другие хищники завизжали, бросились в лесную тьму и исчезли. От их визга Алис пришла в себя. Мороз колол ей ноздри. Ноги утопали в снегу, она дрожала, как будто теплая одежда перестала греть. Мертвый волк лежал перед ней. Она убила его. Снизу от кишок к желудку подкатила дурнота, вот она уже во рту. Алис упала на колени, изрыгая рвоту. То, что из нее вышло, воняло смертью. Оно дымилось и растекалось по тропе перед ней.
Алис посмотрела на большого волка, потом протянула руку и дотронулась до его морды. Другой рукой погладила живот и хребет. Алис много раз случалось видеть смерть, слишком много. Но раньше она никогда не являлась причиной смерти. Она высосала из волка то, что делало его живым. Не кровь, не плоть. Нечто другое. Нечто намного более важное. Этот труп уже не был волком, он вообще не был чем-либо. Существо, скалившее на нее зубы еще несколько минут назад, превосходило размерами человека, но теперь оно стало бесплотным у нее в руках, так что Алис могла бы подобрать его и отшвырнуть в сторону.
Но хуже убийства волка оказалось другое, и Алис отшатнулась от самой себя, осознав это. Наслаждение – вот что она испытала. Она забыла про холод, потому что кровь и шерсть согрели ее, и она все еще могла воссоздать в памяти то ощущение. Она не знала, куда деваться от стыда.
Чувство вины и ужас от содеянного были настолько всеохватными, что в первый момент она думала, что рухнет на толстую волчью шкуру, сожмется в комок и умрет. Но дотрагиваться до волка больше не хотелось. Надо побыстрее уйти отсюда, убраться подальше от напоминания о самой себе.
Она – пожирательница душ.
Хотя не могла ею быть.
И все-таки была ею.
Но ведь Алис не хотела. Угрызения совести полностью стерли краткий миг удовольствия. Только бы поверить, что ее печаль по волку означает возможность исправиться. Должно же существовать переходное состояние между хорошим ребенком, каким она перестала быть, и воплощением Зла, которым она не желала становиться.
Алис поднялась, не слыша больше звуков ночи, шелеста ветра в ветвях, шуршания листьев. Уже нечего было слышать, видеть, чувствовать, не к чему прикасаться. Осталось лишь собственное дыхание Алис, пальцы ее ног, онемевшие и бесконечно далекие от коленей. Она споткнулась.
Мешок, который дала ей Инид, поначалу легкий, теперь всей тяжестью давил на спину, оттягивал плечи. Хорошо бы бросить его тут, в лесу. В конце концов, пища нужна только живым существам.
Кожу саднило. Одежда натирала плечи и бока, дрожь во всем теле дошла до костей.
Еще немного. Совсем чуть-чуть .
Голос раздавался внутри, но не принадлежал ей. Это было странно и одновременно знакомо. Алис помнила его гул в том месте в груди, где он уже звучал раньше. И каждый раз, когда колени у нее подгибались, а шаг замедлялся, голос появлялся снова.
Еще немного. Совсем чуть-чуть. 
Алис представилось, как Зверь сидит на дереве у нее над головой. Она вспомнила, как сверху до нее донеслось хлопанье его кожистых крыльев. Но сейчас, когда она подняла взгляд, в ветвях никого не было, только ночь обволакивала темнотой деревья, да сыпался бесконечный снег.
Черная лента талого снега вела Алис все дальше, через упавшие ветви вокруг пней, между деревьями, в обход крупных валунов. Вверх, вниз, вправо, влево, и вот уже онемелость поднялась от ступней вверх по ногам, и девушка больше падала, чем шла. Голова кружилась, в ней гремело с каждым судорожным рывком вверх или вниз. Алис было плохо, очень плохо. Она слишком часто видела жар у других, чтобы не распознать его у себя.
Уже некоторое время тропа шла вверх. Алис вспоминалось, что между Дефаидом и Гвенисом высился холм – черный курган на фоне северной стороны неба. Справа от нее уклон становился все круче, тропа вела вверх. Время от времени тропа вздыбливалась, и Алис приходилось цепляться руками за землю, чтобы продвигаться вперед. Сквозь шерстяную ткань перчаток пальцы зарывались в кору упавших стволов и царапали по камням. Теперь онемение охватило и руки.
Подъем становился все круче. Алис села на камень, опустила голову на руки, чувствуя, как холод камня проникает сквозь одежду внутрь, к ягодицам и бедрам. «Не могу, – думала она, – больше не могу».
А потом вдруг ощутила запах земли и дождя, почувствовала когтистую лапу у себя на плече. Тонкий коготь провел по щеке. Но нет. Не было никаких когтей, только голос в голове и груди.
Еще немного, девочка. Вон там. Ты почти пришла .
Надо снова встать. Усилием воли Алис заставила ноги держать ее и нести вперед, хоть и не была уверена, что они долго смогут ей повиноваться. Но ей удалось снова двинуться вперед, и она продолжала карабкаться по тропе. А потом Алис уже ползла, изо всех сил втаскивая себя наверх по камням через землю и грязь, а листья и стебли забивались ей в одежду и волосы. Она больше не смотрела под ноги. Она видела только полосу растаявшего снега перед глазами, ведущую вперед.
Когда подъем внезапно кончился, Алис на минуту перестала понимать, где находится. Впереди опускался гладкий, плавный склон, а внизу к скале приткнулась маленькая деревянная хижина. Черная лента проталины вела прямо к двери.
Алис решила, что это сон. Наверное, жар полностью завладел ее телом, а на самом деле она снова где-то в лесу, забилась в снег, замерзает во сне и скоро умрет. Она поднялась во весь рост, посмотрела на хижину внизу, потом на небо. Оно утратило свою чернильную темноту, звезды начали исчезать. Близился рассвет. Снег вокруг хижины сверкал белизной, на крыше тоже лежала толстая снежная шапка. Алис толкнула дверь и увидела, что хижина примыкает ко входу в небольшую пещеру. У одной из стен был сооружен каменный очаг, а в нем высилась аккуратная кучка дров и растопка. На выступе лежало огниво.
Девушка упала на колени перед очагом, стащила с рук грязные перчатки и негнущимися пальцами взяла огниво. Поначалу ей не удавалось заставить пальцы работать – они распухли и не шевелились. Но потом из огнива вылетела искра, пламя занялось и начало разгораться. Дрова весело затрещали, и Алис, усевшись на корточки, принялась ждать, когда наконец согреется.
Огонь пылал оранжевым цветом, и Алис огляделась по сторонам. Пол был выстлан толстым слоем соломы, а сверху лежали овечьи шкуры. Хижина слегка накренилась; казалось, она вот-вот упадет. Похоже, здесь много лет никто не жил. Алис нагнулась и понюхала солому. Несвежая, заплесневелая. Шкуры сырые и жесткие от старости. Еще одна куча соломы лежала около двери. Алис пропустила ее сквозь пальцы. Когда-то здесь обитало животное, но очень давно.
Девушку колотила дрожь, и она снова подползла к огню. Надо поесть. Но при мысли о еде Алис затошнило. Тепло от очага согревало только кожу, а внутри она вся застыла. Было очень холодно; казалось, она уже никогда не отогреется. Алис стащила ботинки и поставила их поближе к огню, но не слишком близко, чтобы не подгорели. Потом заставила себя снять промокшую одежду и, оставшись в одной сорочке, забралась под овечьи шкуры. Голова раскалывалась, и Алис прижалась затылком к соломенной подстилке. Потом повернулась на бок, подтянула колени к груди и обхватила горящие щеки холодными пальцами. Взгляд ее был устремлен на огонь.
С правой стороны очага она увидела плоский камень, высотой до колена, достаточно широкий, чтобы на него можно было поставить чайник. На нем что-то лежало. Языки пламени лизали камень, и Алис, несмотря на лихорадку, захотелось узнать, что там. Глаза закрылись раз, другой, но она решила, что сначала нужно рассмотреть вещь из очага, даже если придется выползти из-под теплых шкур.
Хижина была так мала, что оказалось достаточно податься вперед и протянуть руку. На камне лежал не один предмет, а целых два. Алис нащупала их пальцами и схватила.
Первым предметом оказался маленький острый нож с деревянной рукояткой, вырезанной вручную.
Вторым – тяжелый железный браслет с выгравированным номером 9.
Послышалось хлопанье широких крыльев и глухой стук, как будто на крышу села тяжелая птица. Алис бросила нож и браслет на пол, потом поглубже забралась под шкуры, натянула их до самых глаз, сжала в кулаки ледяные пальцы и сунула их под голову. Ее колотило; стоило моргнуть, и глаза не желали открываться снова, но девушка пересилила себя, потому что в хижине кто-то был.
Прямо напротив нее, так близко, что можно было потрогать, – если образ вообще можно потрогать, – сидела женщина, явно мать. А рядом – коза и две девочки. Коза вздохнула и пристроила морду на кучку сена. Женщина смотрела в огонь. Девочки положили головки матери на колени и смотрели только друг на друга. Она взялись за руки и крепко держались.
Девочки были зеркальными отражениями друг друга, и все же Алис узнала обеих. Вот Бенедикта. А вот Анжелика. Они соединили руки и сердца. Еще до того, как жизнь разрушилась. Когда еще возможен был выбор. Алис закрыла глаза и заснула.

* * * 

Отец велел Матери и Алис залезть в фургон. Потом прищелкнул языком, дернул поводья, и старая ломовая лошадь потянула за собой повозку.
Уже смеркалось. Алис знала, хотя никто ей не говорил, что они опаздывают, очень опаздывают, что вот-вот закроют ворота Ограды и им грозит остаться снаружи. Она сидела в глубине фургона и смотрела на убегающую назад дорогу. А потом повернула голову и увидела: впереди на козлах только Отец, Матери нет.
– А где Мать? – спросила Алис.
Отец оглянулся. Взгляд его был неподвижен.
– Наверняка где-то позади.
Алис обернулась и начала всматриваться в темноту, еще более густую и непроницаемую, чем впереди, потом снова повернулась к широкой спине Отца в черном плаще:
– Останови фургон, нужно вернуться за ней.
Алис показалось, что воздух стал вязким, – так долго ее голос доходил до Отца.
Фургон остановился, Алис спрыгнула вниз и на бегу принялась звать Мать. Она мчалась, не чуя под собой ног, – сначала через поле, потом слева показался лес, такой глухой и темный, что она видела только деревья на опушке. Но где-то в глубине чащи мелькало белое пятно, и Алис разглядела Мать в ночной рубашке. Она побежала к ней, но путь постоянно преграждали деревья, а Мать почему-то не слышала ее и, вместо того чтобы приближаться, уходила все дальше и дальше.
А потом среди обычного леса появились другие деревья – женщины с потоками длинных волос, стекающих вниз по плечам. В их кудрях запутались листья. Женщины стремительно плыли сквозь чащу, намного быстрее, чем бежала Алис, и никогда не спотыкались о корни. А потом все эти женщины повернулись к Алис, и она увидела у каждой из них собственное лицо. Только ее лицо, снова и снова. Мать тоже увидела женщин и повернулась к Алис. В темных глазах застыл вопрос. Алис хотела позвать Мать, но из горла не вылетало ни звука. Тогда те, другие, которые были Алис, окружили Мать, и она пропала из виду, потому что ее поглотило море Алис с листьями в волосах.

Глава 25

Когда Алис проснулась, огонь уже погас, и в хижине было холодно. Сквозь щели в ставнях пробивался слабый, водянистый свет. У нее отсырели волосы, сорочка прилипла к телу. Лоб пылал, и, когда она села, голова немедленно налилась болью. Нужно идти, иначе она умрет тут, а ей, кажется, совсем не хочется умирать. Может, удастся продвинуться еще немного вперед.
Алис зазнобило, и она торопливо начала одеваться. Платье и пальто вполне просохли, хоть и не сохранили тепло огня. Вот бы еще нашлась сухая сорочка. А в этой, когда Алис полностью оделась, было неприятно, потому что сырая ткань липла к спине, груди и рукам. Она опустилась на корточки и открыла мешок, который собрала Инид. Прежде всего, она сунула внутрь нож и браслет, а потом вытащила завернутые в полотенце кусок хлеба, сушеное мясо и яблоко. Нужно поесть, думала Алис, она должна поесть.
Она слишком ослабела, чтобы чего-то бояться. Жар, казалось, притупил способность беспокоиться о том, что далеко, не прямо перед ней. А перед ней лежал хлеб. Она поднесла его ко рту, откусила и начала жевать. У хлеба был вкус пыли, и горло отказывалось его пропускать. Алис снова завернула его и убрала в мешок. Если она не в состоянии есть, то нужно хотя бы попить. Можно набрать в рот снега, он растает и получится вода. Алис забросила мешок за спину, натянула перчатки, обмотала горло шарфом и вышла из хижины. Полуденный свет был неярким. Она остановилась в нерешительности. Ветер продувал насквозь. Может, стоит остаться здесь еще на одну ночь.
От ленты талого снега, которая привела ее из Дефаида к хижине, не осталось и следа. Но в другом направлении – в сторону мертвого Гвениса – пролегла новая проталина. Алис совсем растерялась. Остаться или идти? Но внезапно налетел ветер, и его порыв погнал девушку вперед по влажной черной тропе. Алис показалось, что она слышит хлопанье огромных крыльев, и она оглянулась на хижину. Но там никого не было, и на крыше по-прежнему лежал толстый пласт снега. Она подняла голову и посмотрела на небо, одновременно боясь и надеясь увидеть летящего Зверя. Однако в вышине только плыли подгоняемые ветром облака.
Алис стащила перчатку и зачерпнула небольшую горсть снега. Рот и горло обожгло холодом. Она взяла еще одну горсть. Именно такой совет ей дала бы Мать.
И тогда Алис снова позволила ветру направлять ее. Она шла по проталине в лес. Было так холодно, что по краю тропы, где сырая земля соприкасалась со снегом, образовывалась корка льда. Льдом были покрыты ветви деревьев и листья. Алис могла бы восхититься красотой зимнего леса, не будь она так измучена холодом. Слабый зимний свет с трудом пробивался сквозь чащу. До заката, по-видимому, не так много времени, но сколько часов придется идти, чтобы добраться до деревни и найти себе укрытие, она не имела понятия.
Поэтому поступила так же, как и накануне: решила не думать ни о чем, кроме тропы впереди – влажных валунов и замерзших ручьев, через которые надо перебраться, попыток удержаться на ногах, когда ноги скользят по скользкой земле.
Безмолвие леса было глубочайшим, ни одна птица не нарушала его шелестом крыльев.
В тишине раздавались лишь дыхание Алис и хруст льда у нее под ногами, словно все живое вокруг насквозь промерзло. Или скрылось. Возможно ли, что звери и птицы покинули это место вместе с людьми?
Как странно, что с каждым шагом она приближается к родному дому, который едва помнит. Но Алис не задерживала внимание на этих мыслях. В них не было смысла. Она просто продолжала идти, сопротивляясь холоду.
Снова пошел снег. Крупные пушистые хлопья проникали сквозь ветви деревьев. В этот послеполуденный час было так тихо, что Алис уверилась, будто слышит слабый шелест снежинок, падающих на землю. Снег застрял на ресницах, и она вдохнула его ртом. От окружающей белизны и мягких прикосновений снежинок почему-то тянуло в сон. Хотелось лечь на пушистый белый покров и опустить в него голову.
Это была борьба с собой: одна часть Алис хотела идти вперед, другая требовала остановиться и застыть на снегу. Раскинутыми в стороны руками девушка доставала до деревьев, и их стволы поддерживали ее наподобие рычагов, подталкивающих вперед. Но в конце концов она обнаружила, что деревья ей больше не нужны, чтобы идти дальше. Тропа пошла вниз.
На расстоянии нескольких футов впереди уже ничего не было видно. Если Алис доберется до опушки леса, она даже не поймет этого. И как ей найти хоть какой-нибудь дом в этом снежном мареве? Однако вскоре она бросила задаваться вопросами, потому что боль в голове стала невыносимой, а дрожь пробирала до костей, и ей подумалось, что она вот-вот распрощается с собственным телом.
Небо посерело. Впереди Алис ожидала снежная ночь. Спуск становился круче. Еще немного, и она упадет и покатится вниз. А потом в воздухе что-то изменилось.
Алис не видела, что лес остался позади и открылись поля, но ощутила перемену. Хотя снегопад не позволял разглядеть окрестности, девушка поняла, что деревья больше не смыкаются вокруг нее, что окружающий мир расширился. Она посмотрела себе под ноги. Черная лента исчезла. Алис оглянулась и не увидела проталины. Она заблудилась.
Видимо, она сбилась с тропы, когда обходила утес, другого объяснения не было. Алис говорила сама с собой, умоляла: «Я не могу… Больше не могу, нет… Не заставляй меня…»
Она опустилась на колени. Ошибка… Слишком трудно заставить себя снова встать. Когда она упадет в следующий раз, то уже не встанет.
Алис продолжала идти, и ей показалось, что она нащупала в снегу старую дорогу. Рытвины попадались на каждом шагу, и все-таки для поля земля слишком твердая. Если удастся держаться этого направления, она рано или поздно найдет какое-нибудь укрытие. Но вскоре она забыла об этой мысли, потому что впереди не осталось ничего, кроме белого снега, и такую же белизну и холод Алис ощущала внутри себя, а ее легкие состояли из снега и льда. Она все больше превращалась в снег и лед. Потом ей привиделось впереди дерево. Оно проступило из белизны, темное на фоне снега.
Дерево двигалось. Но деревья не могут двигаться. И все-таки вот оно, дерево, подходит к ней все ближе и ближе. Тогда Алис опустилась в снег, и дерево унесло ее с собой.

Глава 26

Алис лежала на матрасе на полу, разглядывая людей сквозь ресницы. Голоса разбудили ее, но она продолжала лежать неподвижно, стараясь оттянуть тот неизбежный момент, когда все поймут, что она больше не спит. От запаха тушеной дичи у нее засвербело в носу. Трое торговцев сидели за деревянным столом, ели и говорили о снеге, о погоде и о ней, Алис.
– Ага, вот мы и проснулись, – объявила Бети. – Я видела, как у тебя ресницы затрепетали. Поэтому нечего притворяться, что спишь.
Сиан бросил взгляд в ее сторону и тут же снова уставился в тарелку. Алис пронзила мысль, что она лежит в чужой сорочке напротив трех полностью одетых людей. Конечно, она была укрыта одеялами, но все же. Ясно, что сорочку на нее кто-то надел. Она села и подтянула верхнее одеяло, чтобы полностью накрыться. Воротник сорочки она подняла под самое горло. Оказалось, что волосы у нее расплетены и распущены по плечам, и это тоже кто-то сделал за нее.
– Девчушка! Ты выглядишь намного лучше! – Паул приподнялся со стула и собрался было обнять ее, но Бети удержала его. Торговец стряхнул руку жены с плеча: – Ладно-ладно, Бети, не буду я ее трогать. Отдыхай, дитя. Если будешь так резко вскакивать, у тебя голова заболит.
Он был прав: как только Алис села, голова тут же налилась болью, но теперь она отступила, и девушка почувствовала себя почти хорошо.
Бети наклонилась и положила ей руку на лоб.
– Будешь жить, – сказала она и засмеялась.
Сиан ни разу не посмотрел на нее прямо и вдруг вскинул глаза. Алис вспыхнула, словно ей обожгло лицо и тело, и все нутро запылало. Этот мальчик имел какую-то власть над ней, и она не знала, что с этим делать. Ее охватила смесь страха и восхищения. И что-то еще… отчего в голове зазвенело.
Алис вздрогнула. Заметив, что ее трясет, Бети сказала:
– Эй, ну-ка, одевайся как следует и садись есть.
Алис в беспокойстве оглядела по очереди каждого из троицы и только повыше натянула одеяло.
– Давай же, а про них даже не думай. Они сейчас уйдут. – И Бети, обернувшись к мужчинам, громко сказала: – Ну-ка, вы. Пора проверить западни. И принесите дров. Должна же быть от вас хоть какая-то польза.
– Ага, женщина, сделаем. А ты смотри позаботься об Алис.
Паул отодвинулся от стола и снял с крючка шапку и пальто, Сиан последовал его примеру. Дверь открылась, и ветер сразу же с яростью ворвался в дом. Мужчины поспешили закрыть за собой дверь, но Алис успела заметить, что наступила ночь. До этого момента было непонятно, сколько времени, потому что окна в доме были завешаны одеялами, чтобы не впускать сквозняки.
Бети принесла Алис ее одежду. Вещи висели рядом с огнем и еще хранили тепло. Отвернувшись, Бети занялась очагом, предоставив Алис возможность лицезреть ее широкую спину. Девушка скинула чужую сорочку и без помех натянула собственную одежду. Она хотела снова заплести косу, но кожаные ленточки куда-то девались. Пламя в очаге разгоралось, и по дому разливалось блаженное тепло, но Алис по-прежнему дрожала. Оказалось, что ей не настолько хорошо, как она думала, – от усилий, которые пришлось приложить, чтобы всего лишь одеться, она чуть было не свалилась.
– Ну-ка, дитя, садись сюда. – Бети подвинула ей один из тяжелых стульев. – Я приготовлю тебе чай. И вот жаркое.
– Пожалуйста, Бети, только чаю, – попросила Алис. – Я не осилю мясо.
– Ладно, тут придется покумекать, что тебе дать. Поесть нужно обязательно. Может, для начала попробуем гренки с сыром? Желудку нужна горячая пища.
Алис кивнула, стараясь изобразить благодарность. Нутро выворачивало при одной мысли о еде. Она не сможет проглотить ни кусочка.
Бети бросила ломтик сыра на хлеб, добавила кусочек масла, положила хлеб на сковороду и поставила на огонь.
– Я долго спала?
Бети потыкала хлеб и сдвинула его в сторону, чтобы не пригорел.
– С денек примерно, – ответила она.
– Мы в Гвенисе, правда?
– Ага. Тут не так много домов осталось стоять, но этот крепкий. Мы частенько ночуем здесь, когда добрые люди из Дефаида выставляют нас за ворота. Неплохое местечко, чтобы переждать плохую погоду.
От запаха жареного хлеба с сыром Алис стало совсем худо.
– Когда Паул вернется, я хочу поблагодарить его за то, что он меня спас. Причем уже дважды в моей жизни.
– По-прежнему единожды, радость моя. Это Сиан нашел тебя. Он увидел, как ты едва бредешь по снегу, подхватил и приволок сюда.
Ну вот, щеки тут же запылали. Кареглазый Сиан поднял ее на руки и донес до дома. Нет, лучше сквозь землю провалиться! Но… опять зазвенело в голове!
Бети поставила перед Алис кружку горячего чая с молоком и тарелку с жареным хлебом и сыром, сложила руки поверх фартука и заулыбалась.
Дверь дома со стуком распахнулась, и в комнату вихрем ворвался ледяной ветер. Вошли Паул и Сиан с огромными связками дров и растопки, прикрепленными на спине с помощью ремней. Бети бросилась закрывать за ними дверь. Мужчины скинули дрова возле очага, Сиан стащил рукавицы и принялся разводить огонь. Алис не могла отвести взгляда от его рук – не веснушчатых фермерских и не мозолистых, как у плотника. Нет, руки Сиана были гладкими, быстрыми и ловкими. И такими красивыми, смуглыми… и снова этот звон!
Бети села за стол, и Паул, скинув пальто и сапоги, присоединился к ней, после чего оба выжидательно уставились на Алис, будто предполагали, что сейчас случится нечто замечательное и интересное.
Алис почувствовала, что краснеет, и не знала, куда девать глаза. Смотреть на Сиана не хватало сил. Но на Паула и Бети она тоже не могла смотреть, поскольку чувствовала, что не оправдывает их ожиданий. Поэтому она перевела взгляд на тарелку. С жареного хлеба с расплавленным сыром натекла лужица растаявшего масла. Алис едва не вывернуло. Тем не менее она заставила себя протянуть руку и разломила гренок пополам в надежде, что удастся осилить хотя бы маленькую порцию. От толстого ломтя хлеба исходили дрожжевые пары. Когда же она ела в последний раз? Похоже, чем дольше желудок живет без пищи, тем меньше чувствуется голод.
Но если она поест, Паулу и Бети будет приятно, а ей очень хотелось их порадовать. Ведь именно так должна поступать хорошая девочка. Она взяла меньший из двух кусочков, поднесла ко рту и откусила. Начала жевать.
У гренка был вкус пыли и золы.
Сиан сел за стол и улыбнулся ей. Желудок Алис скрутила судорога. Ей казалось, что она вот-вот заплачет. Она отодвинула тарелку:
– Прости меня, Бети. Ты такая добрая, но я не могу есть. Я вообще не чувствую вкуса.
– Ну о чем ты говоришь, дитя. Не расстраивайся. – Паул похлопал ее по руке. – Пей чай, он лечит все хвори. А как выздоровеешь, сама проголодаешься.
Он поднялся и взял с полки большую флягу. Потом налил в две кружки прозрачную жидкость и дал одну кружку Бети, а вторую поставил перед собой. Флягу он водрузил на середину стола. Сиану и Алис он не предложил присоединиться. Лицо юноши потемнело.
Бети отхлебнула из кружки и задумчиво посмотрела на Алис:
– Жара у тебя больше нет. Ночью он прошел. Да и вообще, жар лишает аппетита, но не отбивает вкус пищи. Давно ты ела?
Алис задумалась. Два яблока и сыр она проглотила, когда ее заперли в погребе. Вкус у них был прекрасный. А вот когда она пыталась поесть в той маленькой хижине в лесу, где провела ночь, хлеб отдавал пылью. Между этими двумя скудными трапезами были суд, клетка… и волк. Воспоминание о бедном животном мгновенно, как стрела, мелькнуло перед глазами, четкое и честное. Теперь она наказана за противоестественные вещи, которые проделала с волком. Она превратила его в ничто, и теперь это ничто у нее во рту.
– Несколько дней назад, – ответила Алис.
Бети покачала головой и отпила из кружки. Паул вновь наполнил свою кружку и подлил жене.
– Что тут скажешь, – продолжала Бети. – Тебе пришлось столько пережить, это ясно. Страшно представить, что эти вонючки из Дефаида с тобой сделали. Мы узнали обо всем, когда вернулись туда на следующий день. Паул чуть не поубивал всех этих старейшин. Мы с Сианом едва удержали его. Потом бросились в фургон. И вот мы здесь.
– Так я же сказал моей Бети: я знаю, куда она пошла, – в Гвенис. Девчушка захочет вернуться домой. И я оказался прав, разве нет?
– Ага, – засмеялась Бети. – Точно, ты был прав.
– Милое наше дитя, – сказал Паул, хлопая Алис по плечу. – Отдохнем еще денек здесь, окрепнем. А утром пустимся в путь – в Писгод. Хочется рыбки, а, любимая моя? – Он протянул руку и заправил выбившиеся пряди волос Бети за ухо. – Люблю торговать в такие морозы. А в этом году зима стоит свирепая и тянется долго. Уж давно пора весне наступать. Но для нас это хорошо. Холод приводит людей в отчаяние. Знаешь, Алис, наши из Лэйкса предпочитают торговать весной и летом, когда стоит теплая погода и по дорогам можно легко проехать. А я так скажу: хорошей погодкой лучше насладиться на озерах. А зимой грех не соблазниться и не подзаработать на голодных деревенских. Я всегда так считал. Правда, Бети?
– Ага, что правда, то правда, – насмешливо фыркнула она.
Алис поймала себя на том, что улыбается, слушая разговоры Паула и Бети. Она представила, каково было бы поехать в Лэйкс вместе с ними. Невозможно счастливая жизнь нитью раскручивалась в воображении. А потом на нити образовались узелки. Как она могла забыть, почему она здесь, а не в Дефаиде? Потому что она стала пожирательницей душ. Потому что она – Зло. Сколько времени понадобится, чтобы Бети и Паул узнали? Чтобы Сиан понял, какое она чудовище? А вдруг… вдруг она сделает что-нибудь ужасное с кем-то из них? А вдруг Керис, Форд и волк были только началом? И она превращается – медленно, но верно – в такую же тварь, как Анжелика и Бенедикта? А вдруг она потому не может есть, что пищей ей служит нечто другое?
Паул тем временем продолжал:
– Я обучу тебя торговле, Алис. Станешь хитрющей лисицей в нашем деле. – Он выразительно подмигнул ей.
– Я не могу идти с вами в Писгод, – произнесла Алис.
Сиан вскинул на нее взгляд, наморщил лоб, но промолчал.
– Что это ты такое говоришь, дитя? – возмутилась Бети. – Можешь, тут и думать нечего. Куда еще тебе деваться?
Алис покраснела:
– Дело не в том, что я не хочу идти. Раньше я мечтала жить с вами в Лэйксе. Но… – Алис огляделась по сторонам. – Пожалуй, мне лучше остаться тут. Я ведь родом отсюда.
– У-у-у, – протянула Бети. – Нет, дитя. Нет. Эта призрачная деревня – неподходящее место для тебя.
– Нет тут никаких призраков, – встрял Паул, отпивая из кружки. – Пожиратели душ позаботились об этом. Ни единой души не осталось, а значит, и призраков тоже. Если пожиратель душ кого сцапал, то – бац – и готово, того больше нет.
Сиан бросил на Паула угрюмый взгляд.
– Я не боюсь здесь оставаться, – возразила Алис. – Это мой дом, правда?
– Ты не останешься, дитя, и точка. – В голосе Паула прорезалась жесткая воля, какой Алис до сих пор за ним не замечала.
Ей очень хотелось подчиниться этой воле, обрести в ней покой. Но она не могла себе этого позволить.
– Послушай Паула, дитя. К тому же здесь такой холод, – добавила Бети. – Ты не сможешь ни согреться, ни найти еду. Не обижайся, дитя, даже я не смогла бы. Не говоря уже о… Ну, короче, тут ведь водятся всякие твари… – Она покосилась на вход, словно предполагала, что некая тварь уже ожидает по другую сторону двери.
Мало же знает Бети, подумала Алис про себя. Одна из этих самых тварей сидит сейчас за столом напротив нее.
Алис не могла себе позволить поддаться искушению и присоединиться к торговцам. Просто этого делать нельзя.
Она почувствовала на себе взгляд Сиана.
– Думаю, ты должна поехать с нами.
Это все, что он сказал. Ничего больше. Алис почувствовала, как сжалось и расслабилось сердце. Снова сжалось и расслабилось. Затрепетало. И опять зазвенело в голове – динь…
– Стало быть, решено, – заявил Паул и кивнул всем.
Волна облегчения, как теплая вода, затопила девушку. Не нужно самой принимать решение. Не нужно больше сопротивляться, упрашивать оставить ее здесь. Они все равно не согласятся, да ей, по правде говоря, и не хотелось быть одной. Надо просто надеяться на лучшее, как она всегда и делала. Надеяться, что ей удастся держать в узде затаившееся внутри чудовище. А если не удастся… что ж, тогда она убежит. Но, во всяком случае, она позволит себе попытаться. Попробует жить счастливо, хотя бы недолго.
– Еще как решено! – Бети заулыбалась и, потянувшись через стол, похлопала Алис по руке. – Что тут сомневаться? – Жена торговца снова откинулась назад и сделала большой глоток.
Паул и Бети теперь больше говорили о товарах, о деревнях, которые Алис предстоит увидеть вместе с ними, о тех местах, куда они собираются ее взять. Веки у девушки отяжелели, голоса Паула и Бети стали невнятными, и уже было непонятно, бодрствует Алис или спит и видит сон. Но вот голоса зазвучали громче, напористее, и в тот момент, когда веки ее совсем уже сомкнулись, Бети разразилась грубым хохотом, так что Алис подпрыгнула на стуле.
Паул отхлебнул из кружки и чокнулся с женой:
– Ну скажи, любовь моя, разве я не говорил, что мы найдем нашу девочку здесь? Разве все не случилось в точности так, как я сказал? Я знал, что у них не получится сжечь мою девочку. У них не наберется столько зануд, чтобы поймать ее. Эти цацы в Дефаиде ходят нос задрав, будто у них задницы зашиты… Нет, ты послушай. Я всегда удивлялся, как это они еще не сморкаются дерьмом, ведь если подумать, деваться-то им некуда. Я всегда это говорил, правда, Бети?
– Ага, – хохотала Бети, – точно, только так и говорил.
С Паулом творилось нечто странное. Куда подевался незлобивый, добрый человек, каким Алис его всегда знала? И голос Бети звучал все громче, речь ее убыстрялась, становилась грубее, била по ушам. Алис взглянула на Сиана: лицо замкнутое, рот сжался в тонкую линию.
– Вся эта честная компания выставляется так, будто они там срут не дерьмом и не через ту дырку, как все остальные. Но мы-то знаем, правда, девочка? – Паул подтолкнул Алис локтем, и она чуть отодвинулась.
Бети хохотнула, закашлялась и отхлебнула еще глоток. Паул хлопнул по столу, довольный своей шуткой. Сиан закрыл глаза.
В доме что-то изменилось. Алис нутром почуяла неладное. Так бывает, когда портится погода. Сиан, такой открытый и славный в тот момент, когда она проснулась, на глазах застыл, как камень. А Бети и Паул превратились в искаженные копии самих себя. Они слишком много смеялись и задавали вопросы, не слушая ответов. Алис думала, что они попытаются выудить у нее подробности проступка, за который ее хотели подвергнуть наказанию в Дефаиде, но они как будто обо всем забыли, в том числе и о ней тоже. Они все пили и продолжали наливать друг другу, голоса их гремели, но различить слова стало почти невозможно.
Теперь Алис жалела, что так легко уступила. Лучше бы она уговорила их оставить ее здесь. Кто эти люди, с которыми она готова разделить судьбу? Того ли она хотела? Она больше не знала ответа на эти вопросы. Совершает ли она ошибку или попросту не знает саму себя? Она скучала по Матери и Отцу. Отчаянно скучала. Ей не хватало их дома в Дефаиде. Не хватало прежней уверенности в каждом новом дне своей жизни. Та жизнь не была счастливой, но все в ней шло своим чередом. С Паулом и Бети она вступает на зыбкую почву. С ними мира и спокойствия не дождешься. Сиан взял пробку и закрыл флягу:
– Хватит. Я разведу огонь на ночь. Пора спать.
Паул, насупившись, следил за действиями Сиана. Он хотел было что-то сказать, но вместо этого пожал плечами:
– Пошли, Бети.
Бети оглянулась на очаг и сощурилась, чтобы сосредоточиться, но, похоже, ей это не удалось.
– Э… надо помыть тарелки.
– Я займусь посудой, – отозвался Сиан.
Бети с трудом поднялась из-за стола:
– Ты хороший парень. Благословен тот день, когда мы нашли тебя.
Она зацепилась ногой за ножку стула и упала бы, если бы Алис вовремя не подхватила ее. Бети тяжело дышала, поминутно отдуваясь и кряхтя, и Алис учуяла в ее дыхании что-то знакомое. Она попыталась вспомнить этот запах, и в конце концов ей пришло в голову, что так пахло вещество, которое Отец добавлял в побелку для дверей и окон. Она сморщила нос; захотелось отвернуться. Бети положила руку Алис на плечи, и они направились к самому широкому из трех матрасов, лежавших на полу. Бети плюхнулась на задницу и попыталась снять ботинки, но ей никак не удавалось справиться со шнурками, и Алис пришлось помочь ей их распутать. А дальше, к ужасу Алис, торговка стащила с себя всю одежду и осталась в одной сорочке, выставив на всеобщее обозрение мощные телеса. Алис отвела взгляд, а Бети тем временем залезла под одеяла и тут же захрапела. Паул сумел сам снять сапоги. Когда он принялся расстегивать штаны, Алис в ужасе метнулась в дальний угол. Несколько секунд спустя храпели уже оба.
Когда Алис снова посмотрела в их сторону, Сиан перегнулся через Паула и подсунул обе руки под Бети.
– Что ты делаешь?
– Переворачиваю Бети на бок. Так она не захлебнется, если ночью ее начнет рвать.
Сиан пыхтел – Бети была тяжелая, потом выпрямился.
– Ей плохо? – спросила Алис.
Сиан, насупившись, бросил на нее взгляд:
– Она пьяна. Ты никогда раньше пьяных не видела?
– Ты хочешь сказать, что они вели себя так, потому что много пили из этой фляги?
– Угу.
Он сел за стол и принялся есть гренки с сыром, которые Алис оставила на тарелке, потом подобрал масло пальцем и слизнул крошки. Теперь, когда Бети и Паул заснули, лицо его снова стало спокойным и открытым.
– Зачем они пьют это, если им потом плохо?
– Потому что им нравится, как они себя чувствуют до того, как им станет плохо. – При этих словах юноша посмотрел прямо ей в лицо.
Нет, невозможно видеть его глаза и одновременно говорить осмысленные фразы! Алис отвела взгляд и стала смотреть на огонь.
– А что они чувствуют, пока им не станет плохо?
– Откуда мне знать, – отозвался Сиан.
– Они жутко расшумелись, когда напились, – заметила Алис.
Сиан засмеялся:
– Что ж, можно и так сказать.
Он поднялся и стал складывать в аккуратную стопку грязные тарелки и кружки.
– Я могу помыть вместо тебя, – предложила Алис.
– Незачем. Оставим до утра.
Он развел огонь и потянулся.
Алис нерешительно топталась возле своего матраса. Постель Сиана располагалась под углом к ее постели. Совсем рядом… Ей хотелось раздеться и лечь, но от одной мысли о том, что придется снимать ботинки, чулки и платье в его присутствии, она вспыхнула. Он и она… в одной комнате… так близко…
Девушка украдкой бросила на него взгляд. Сиан оглянулся, и снова она ничего не смогла прочесть у него на лице.
– Пойду наберу снегу во флягу, чтобы утром у нас была вода для чая.
– Ага, – отозвалась Алис, – ну да.
Сиан прошел мимо нее и скрылся в ветреной темноте. Алис быстро расшнуровала ботинки, стащила чулки и платье и в одной сорочке скользнула в постель. Она закрыла глаза и натянула одеяло по самый нос. Когда он вернется, она уже будет спать. А если не заснет, то будет притворяться.

Глава 27

Сиан вошел обратно в дом, и вместе с ним ворвался холод. Алис, хоть и намеревалась лежать неподвижно, как мертвая, невольно вздрогнула и поплотнее закуталась в одеяло.
– Прошу прощения, – сказал Сиан. – Но ты только представь, каково было мне бродить снаружи.
Алис откинула одеяло с лица, взглянула на юношу и отвела глаза:
– Я… Спасибо тебе.
Он засмеялся:
– Ну, вообще-то, не настолько уж я вежливый. Просто надо было облегчиться.
И опять она вспыхнула, так что кровь прилила к корням волос. В очередной раз Алис почувствовала себя неуверенно и глупо, как частенько случалось в присутствии Керис и других детей Дефаида. Они вечно над чем-нибудь смеялись. А Алис даже вспомнить не может, когда смеялась последний раз. Во всяком случае, ни разу с тех пор, как в семь лет покинула Гвенис, это точно. Над чем ей было смеяться?
Сиан уселся на матрас:
– Ну хорошо, Алис, а теперь я собираюсь снять штаны. Хочешь – смотри, хочешь – закрой глаза. В любом случае я собираюсь это сделать, и, по моему разумению, лучше уж честно тебя предупредить.
Алис зажмурилась. И тут же ее охватило невыносимое желание посмотреть, как он выглядит без одежды. Опять эта звенящая щекотка… Она стиснула веки. Послышалось шуршание одеял и вздох.
Алис открыла глаза. В комнате было темно, только огонь горел в очаге, отбрасывая оранжевые отблески. Сиан лег ногами к очагу, и голова его находилась на расстоянии вытянутой руки от головы Алис. Так близко к другому человеку она спала только один раз, и это был Рен, маленький ребенок. А Сиан не ребенок.
Алис совсем расхотелось спать. Она чувствовала себя лучше, и к тому же давал себя знать привычный ритм жизни. Ночи существуют, чтобы смотреть. Но здесь не на что было смотреть. Кроме огня в очаге и густой копны темных волос на подушке почти рядом с ней. Алис устремила взгляд на огонь. Покой постепенно охватывал ее. Она ждала, когда Сиан заснет и она сможет расслабить мышцы живота, которые в его присутствии сжимались в тугой комок.
Но ровного дыхания, которое свидетельствует о том, что человек заснул, не было слышно. Он не спит, подумала Алис. Она перевела взгляд на лицо юноши и увидела, как огонь отражается в широко раскрытых темных глазах. Сиан пристально смотрел на пламя. Как будто почувствовав, что она наблюдает за ним, он перевернулся на живот, положил голову на сложенные перед собой руки и взглянул на девушку:
– Так что же произошло? Почему жители Дефаида так обошлись с тобой, сестра Алис?
– Не называй меня так. – Алис смотрела на огонь, чтобы не смотреть на Сиана.
– Разве не так называют в Дефаиде юных дам? – В его голосе сквозил смех, хотя парень даже не улыбнулся.
– Я не дама из Дефаида.
Нечто ужасное – вот что она такое! Но она ни за что не скажет об этом Сиану.
Алис повернулась на бок:
– Ты мешаешь мне спать.
– Врешь. Ты привыкла не спать по ночам.
Тут громкий храп Паула перешел в завывание, вскрики и рокот. Алис была уверена, что Бети проснется, но та продолжала спать как ни в чем не бывало.
– Как это он не разбудил Бети?
– Ну… спиртное творит такие чудеса, красавица Алис. Они сейчас хорошо нагрузились и потому ничего не чувствуют. Даже самые громкие крики их не будят.
Алис хотелось посмотреть на Сиана, но она по-прежнему глядела в огонь и прислушивалась к его голосу.
– Как получилось, что ты стал жить с Бети и Паулом?
– Они подобрали меня, когда я прошлым летом пришел в Лэйкс.
– Откуда?
– С гор. Я жил там с матерью и отцом.
– А где они сейчас?
Алис спохватилась, что ответ и без того ясен. Наверное, не следовало задавать этот вопрос.
Помолчав, Сиан произнес:
– Умерли. Так же, как твои.
Теперь она взглянула прямо ему в глаза:
– Пожиратели душ?
– Мать с отцом охотились на оленя, меня они взяли с собой. Мы разбили стоянку в лесу на поляне, я лег в одной палатке, они – в другой. На ночь мы тщательно закрылись и заснули. Мне приснились две прекрасные женщины с распущенными волосами, они что-то пели. И перемещались сквозь деревья, не касаясь земли. Когда я проснулся утром, меня била дрожь. Палатка была распахнута настежь. Я сразу бросился к шатру родителей. Он тоже был отворен. И они оба лежали там мертвые. С открытыми глазами и ртами.
– И что ты сделал?
– Убежал. Я все бежал и бежал, не помню, сколько времени. Может быть, день или два. Так я добрался до озер и встретил Паула и Бети.
Алис перевернулась на живот и легла в той же позе, что и он, положив голову на сложенные перед собой руки. Она чувствовала печаль в этом мальчике, скрытую под маской спокойствия и беспечности. Алис ощущала, как печаль витает в этой комнате, проникает им в души. Но ему не хочется, чтобы Алис спрашивала его об этой печали. Печаль таилась в его смеющихся карих глазах, однако он не позволял ей выйти наружу. Поэтому девушка спросила о местах, которые ему довелось посетить и которые, как она позволила себе надеяться, она и сама сможет когда-нибудь увидеть.
– Как выглядят горы?
– В них воздух совсем другой. – Сиан закрыл глаза и снова открыл. – Там пахнет соснами и холодной водой. В Лэйксе воздух пахнет людьми. Я привязался к некоторым из них, но устал чувствовать их запах.
– Почему же ты не уходишь?
– А куда? Я был везде и все видел. Писгод, Таррен, даже возвращался в горы. Но я по-прежнему с Паулом и Бети. С ними не всегда легко, но они обо мне заботятся. Я к ним привык. Мне надоело их пьянство, но я понимаю, почему они пьют. И поэтому я ни за что не уйду, если будет возможность остаться.
Алис затаила дыхание. Она уже знала ответ, но все-таки спросила:
– И в чем же причина?
– Пение и шепот, – ответил Сиан.
Потом перевернулся на спину и уставился в потолок. Алис снова видела только его темную шевелюру.
– Они поют по ночам, Алис. Пожиратели душ поют. Как в ту ночь, когда они убили моих родителей. Они поют и шепчут твое имя – и чувствуешь, как будто чьи-то пальцы проникают тебе в голову. И ты лишь стараешься удержаться и не завизжать.
Алис очень хотелось погладить его по волосам.
– И поэтому Бети и Паул пьют? Чтобы не слышать?
– Поэтому все пьют, – поправил ее Сиан.
– Ты думаешь, это помогает?
– Говорят, пьяные крепче спят. Но я стараюсь не терять головы.
– Неприятно видеть их пьяными, – призналась Алис.
– Оно понятно. Вряд ли в Дефаиде много пьют. Но у Лэйкса нет Ограды, которая защищала бы жителей, Алис. Нам нечем отгородиться от их пения. Мы беззащитны против ночи.
Сиан повернулся на бок лицом к стене и не сказал больше ни слова.

Глава 28

Все поднялись еще до рассвета. Бети и Паул почти ничего не говорили, пока не выпили по нескольку чашек обжигающе горячего чая. Алис помогла приготовить завтрак, который состоял из сушеной рыбы и размятой вареной картошки. Бети слепила из нее оладьи и поджарила на огне в смазанной жиром чугунной сковороде. В этот раз еда показалась Алис чуть менее отвратительной, и она сумела съесть половину того, что ей положили, перед тем как отодвинула тарелку.
На рассвете они тронулись в путь. Бети и Паул ехали в одной повозке, запряженной ломовыми лошадьми, а Сиан и Алис – в другой. Паул предупредил, что до Писгода придется добираться два дня и каждый раз придется останавливаться до темноты, чтобы разбить стоянку.
День был ясный и холодный, и Алис обмотала шарф вокруг шеи и спрятала в нем лицо, так что видны были только глаза. Время от времени она опускала шарф, чтобы глотнуть морозного воздуха, и снова закутывалась. Она тщательно вглядывалась в деревья, в горизонт, в сумрачную глухомань леса по обе стороны дороги. Вряд ли она увидит сейчас пожирателей душ – при дневном свете они не показываются. И все-таки она не теряла бдительности. Но единственным существом, которое ей удалось увидеть, был светло-серый олень, стремглав пробежавший рядом с дорогой. А единственным звуком, нарушившим тишину, было голодное карканье стаи нахохлившихся на ветвях деревьев черных ворон.
Когда они только отъезжали, Алис волновалась, что Сиан захочет поболтать с ней. Разговоры ни о чем с мальчиками не относились к числу ее умений. Но выяснилось, что с ним легко можно молчать. Казалось, ему доставляло удовольствие просто сидеть рядом, держа поводья в руках, и дышать морозным воздухом. Так проходил час за часом.
Один раз они сделали остановку, чтобы дать отдохнуть лошадям, покормить их и облегчиться. Алис так далеко забралась в лес, что Паулу пришлось позвать ее.
– Ты бы уж шла прямиком в Писгод, – пошутил он.
Они снова пустились в путь, и Алис решилась прервать молчание:
– А какой он, Писгод? – спросила она у Сиана.
– А-а… деревня как деревня.
– Ну, я не так много деревень видела.
– Это верно, – согласился юноша. – Писгод побольше Дефаида. Более суетливый и беспокойный, поскольку там пристань, куда постоянно прибывают лодки. Народ из Писгода ездит дальше, чем из Дефаида, но не потому, что они такие смелые. Просто у них есть лодки, и они часто отправляются вверх и вниз по реке, но точно так же стараются вернуться до темноты, поджав хвост, как деревенские из Дефаида. Писгод построил свою Ограду, она выходит на реку, так что со стороны воды деревня открыта. Очевидно, местные предполагают, что пожиратели душ не умеют грести веслами. – Сиан засмеялся, потом замолчал и долго смотрел на нее. – Знаешь, это совсем не больно, – заметил он.
Алис порозовела. Она уже научилась читать выражение лица Сиана и могла определить, когда он дразнит ее.
– Что не больно?
– Улыбаться. Смеяться. По-моему, я ни разу не видел твоих зубов. Они у тебя вообще есть? Не стесняйся сказать, если нет. Кое у кого из жителей Лэйкса – замечательных, между прочим, людей – вообще нет ни одного зуба.
– У меня есть, – сказала она. – Есть зубы.
– Не поверю, пока не увижу своими глазами.
Наедине с Матерью Алис иногда улыбалась. Мать по-своему могла быть очень веселой. Но Алис сразу же отбросила это воспоминание.
– Так или иначе, – сказала она, – мне особенно нечему было улыбаться или смеяться. Вот и всё.
Наверное, она в этом смысле привыкла быть как Мать.
Сиан смотрел прямо перед собой на дорогу.
– Эх, красавица Алис, – отозвался он, – ты так ничего и не поняла.

* * * 

Сиан развел жаркий огонь. Они остановились на привал, и Бети набросала одеяла на бревна и плоские валуны, так чтобы все могли удобно устроиться.
– Нам повезло, что нет снегопада, – объявил Паул.
Через несколько минут он повторил свои слова. Алис начала замечать, что Паул никогда не произносит фразу один раз. Ему обязательно нужно повторить ее еще раз, а то и два. Они ели хлеб с бараниной и тушеными бобами. Бети и Паул опять пили. Причем без меры.
– Алис, дорогая наша девочка, – заговорил Паул, – ты еще не рассказала, чем ты так напугала этих ваших деревенских.
Алис не знала, куда девать глаза, и уставилась на огонь, вокруг которого они сидели.
На этот вопрос имелось слишком много страшных ответов. Алис выбрала тот, который меньше всего напугал бы торговцев, но при этом не был бы ложью.
– Я кое-что видела. То, чего не должна была видеть.
– Вот, и так всегда, – вмешалась Бети. – Девочка увидела то, что другим охота скрыть, и готово дело. Объявили ее ведьмой. – Она с досадой покачала головой, уже совсем пьяная.
– И кого же ты застала за тем, чего он не должен был делать? – Паул сощурил глаза, наполняя в очередной раз их с Бети кружки.
– Сына верховного старейшины и одну девочку из деревни.
– У-у-у, – отозвался Паул. – Я так думаю, мы все знаем, чем они там занимались.
– Да уж, кому довелось оказаться поблизости от таких дел, того сожгут без разговоров, – заявила Бети. – Это яснее ясного.
Во время разговора Бети и Паул без устали подливали друг другу. Сиан пытался убрать флягу, но каждый раз, когда он собирался вставить в горлышко пробку, Паул отмахивался – поначалу в шутливой манере, но чем дальше, тем грубее. Как и в предыдущую ночь, даже окружающий воздух стал другим. Изменились и лица Бети и Паула, глаза их остекленели и уже ничего не видели.
– Хватит, – сказал Сиан. – Пора спать.
Он закрыл флягу пробкой и поднялся, чтобы убрать выпивку.
С молниеносной скоростью, которой Алис никак не ожидала от Паула, торговец вскочил на ноги, вырвал флягу из рук Сиана и толкнул его так сильно, что тот кубарем скатился с камня, на котором сидел.
Паул изменился до неузнаваемости. Он побагровел, глаза злобно сверкали. Алис даже показалось, что он увеличился в размерах и плечи у него стали шире. Сиан поднялся, но не приближался к Паулу. Тот покачивался, стараясь сосредоточиться.
– Ишь ты, какой большой и сильный, – проворчал торговец. – Думаешь, ты лучше меня, потому что тебе не нужно пить, чтобы утопить в спиртном их пение. Поживем – увидим. Посмотрим, каким ты станешь, после того как годами будешь слушать те песни. Посмотрим, что ты скажешь, когда найдешь других сирот, плачущих возле трупов матери и отца. И больше ты уже не будешь таким большим и сильным. Тогда и ты приложишься к бутылке, мой мальчик. А я окажусь рядом, чтобы налить тебе.
Костер догорал. Небо постепенно становилось непроницаемо черным, и отблески пламени падали на лица обоих мужчин. Гнев Паула потух, торговец замкнулся в себе и опустился рядом с Бети. Открыв флягу, он опрокинул ее прямо себе в горло. Бети неподвижно сидела с закрытыми глазами и даже бровью не шевельнула, когда мужчины начали препираться. Паул толкнул жену локтем, и она что-то промычала, открыла глаза и снова закрыла.
Плечи у Сиана поникли. Он обернулся к Алис:
– Уложим их сегодня вместе. Описают друг друга, ну и пусть.
Сиан подошел к Бети и поднял ее, просунув руки под плечи. Паул было запротестовал, но без особого рвения, и в конце концов окончательно забылся в компании с бутылкой. Алис помогла Сиану отвести Бети к повозке, и они оба подталкивали ее сзади, пока захмелевшая торговка не заползла на четвереньках в фургончик.
– Бети, – сказал Сиан, – залезай под одеяла, а то замерзнешь.
Она махнула рукой, но смысл жеста остался тайной: то ли «привет», то ли «спасибо», то ли «уйди». Алис влезла за ней. Бети с силой выдохнула, и девушка поморщилась. Она сумела закутать торговку в теплые одеяла и, подперев грузное тело коленом, перевернула на бок, чтобы Бети не захлебнулась, если ее начнет рвать. Когда Алис вылезла наружу, Сиан с улыбкой заметил:
– У тебя здорово получается нянчиться с пьяными.
Алис подошла к Паулу. Тот сидел неподвижно, уставившись в тлеющий костер. Девушка уже замерзла и дрожала, но торговец, казалось, совсем не замечал холода.
– Паул. – Алис легко прикоснулась к его плечу и тут же убрала руку.
Она поднял на нее слезящиеся глаза.
– Пора спать, Паул. Бети тебя ждет.
– Угу, – промычал он. – Хорошая девочка.
Алис не поняла, кого он имел в виду, ее или Бети. Но, так или иначе, он поднялся на ноги, зажав флягу под мышкой. Девушка сделала шаг вперед, чтобы помочь, но он отшатнулся от нее и побрел, покачиваясь, к повозке, где уже храпела Бети.
Пока Сиан тушил костер, Алис направилась к пустому фургончику, забралась внутрь, скинула ботинки и пальто и залезла под одеяла и овечьи шкуры в платье и чулках.
Шли минуты, и вот она услышала хруст снега под ногами Сиана. Юноша уселся на край повозки и начал стаскивать сапоги и пальто. И наконец забрался внутрь.
Алис отвернулась к стенке фургончика. Она отодвинулась как можно дальше от того места, где должен был лечь Сиан, и почти уткнулась носом в горшки, седла и мешки с картошкой – товары, сложенные Паулом и Бети для продажи. Но близкое присутствие юноши ощущалось настолько сильно, что сердце у нее колотилось как бешеное.
Сиан тронул ее за плечо.
– Да? – отозвалась она.
– Можно поговорить с тобой?
Она невольно улыбнулась, но тут же зажала рот рукой, и только когда убедилась, что больше не улыбается, повернулась лицом с Сиану. В темноте виднелся только его черный, чернее ночи, силуэт.
– Послушай, красавица Алис, мы будем спать бок о бок в этой повозке, а я твердо уверен, что с девушкой надо сначала поговорить, прежде чем ложиться рядом. В любом случае ты подолгу не спишь, я тоже, так что можем поболтать.
Как хорошо, что он не видит ее лицо!
– Ладно. Расскажи мне о ваших озерах.
– Ну, что сказать. Плоское место, низина, не то что здесь. Более плоского места и не представить. Но если посмотреть вдаль, то увидишь горы, откуда я пришел. Вокруг пять озер, между ними ручьи. И конечно, болота, поросшие травой. Там неглубоко, если не боишься идти по щиколотку в тине. Кое-где поглубже, так что пройдет лодка, и есть множество мест, где можно утонуть, если не знаешь дороги. Просто ноги вдруг проваливаются в густую жижу. И в Лэйксе сыро, красавица Алис. Очень сыро. Иногда кажется, что никогда не просохнешь.
– То есть тебе не нравится там жить?
– Да нет же, ты не поняла. Я люблю это место. Я до мозга костей водяной зверек. Бети говорит, что из утробы матери я вылез рыбой и только потом превратился в ребенка. – Он засмеялся собственным словам, и Алис захотелось увидеть его лицо.
– Вы с Паулом и Бети живете в самой деревне?
– Это на самом деле не деревня в том смысле, как ты это понимаешь. Когда вода поднимается, мы снимаем палатки, забираемся в повозки и переезжаем на самое высокое место, какое только найдем. А когда вода снова опускается, мы перебираемся поближе к озерам, чтобы рыбачить и охотиться.
– И у вас нет домов?
– Мы торговцы, Алис. Мы кочуем с места на место. Нельзя же таскать с собой целый дом. Нам подходит любое укрытие. Как это, например.
«Вот здорово. Мне бы понравилось так жить», – подумала Алис.
– А ты видел море?
Она вспомнила, как Рен мечтал жить в горах, откуда можно видеть синюю воду, окружающую Бид. И сразу же подумала о прощании с Инид и о том, что, возможно, никогда уже не увидит детей Гвениса. На краткий миг у нее вспыхнула крошечная надежда, что Инид и Мадог с детьми уйдут из Дефаида и отыщут ее, Алис. Но надежда тут же угасла: вряд ли этому суждено сбыться. Она не осуждала Инид и Мадога. Вероятно, она бы и сама не покинула Дефаид, если бы ее не вынудили.
– Видел. Не очень близко, но видел. Красота! Когда-нибудь я отправлюсь к морю. В Биде много чего есть, и я хочу все повидать.
Увидеть Бид. И то, что за ним. Такое даже вообразить трудно. Но Алис хотелось того же самого. И она представила, как вместе с Сианом они объедут весь Бид. Эта мысль возникла внезапно и обдала ее жаром, как бывает, если погрузиться в горячую воду. Может, ей вовсе не обязательно оставаться всю жизнь одной. Эта мысль привела девушку в замешательство. Получается, она изо всех сил желает того, что еще несколько мгновений назад ей даже в голову не приходило. Того, что не представлялось возможным.
Она замолчали. Как удивительно, они дышат одновременно. Вдох-выдох. Глаза закрываются… Вдох-выдох… Вдох-выдох… Его дыхание и ее дыхание, и теплые клубочки пара над ними…

* * * 

Алис резко открыла глаза. Неизвестно, сколько она спала. Рядом слышалось ровное сонное дыхание Сиана.
Ей совсем не хотелось спать, а это означало томительно долгие часы бодрствования. Потом появилась острая необходимость опустошить мочевой пузырь. Когда они собирались ложиться, Алис постеснялась отойти за дерево, а теперь естественную потребность уже нельзя было игнорировать. До утра не дотерпеть. Алис нащупала в темноте пальто и ботинки, влезла в них и выскользнула из повозки.
Светила полная луна, ее свет отражался от снега и был настолько ярким, что девушке пришлось сощуриться. Она подумывала присесть рядом с повозкой, но мысль о Сиане в нескольких футах от нее подтолкнула Алис к лесу. «Ладно, – подумала она, – отойду чуть подальше, чтобы спрятаться».
Десяток шагов в лес, и ноги провалились в снег. Хватит, она уже далеко зашла. Алис завернула за толстый ствол дерева, отгораживающий ее от повозки, и присела.
Когда она поднялась, между деревьями впереди ей почудилось какое-то движение.
Олень, сказала она себе. Кого еще встретишь в лесу, кроме оленей и ворон.
– Алисссссссссс. 
Ее имя! Его пропели где-то за деревьями.
– Алиссссссссс. Придиииииии. 
Движение материализовалось в нечто давно знакомое.
Мальчик. Она знала его.
Он быстро перемещался среди деревьев и звал ее по имени. Он пел ее имя! Светлые волосы блестели в лунном свете. Силуэт быстро скользил между стволами.
Вот из-за дерева показалась его голова, мальчик протянул руку и, согнув крючком тонкий указательный палец, поманил ее.
– Приди. 
Алис узнала его. Это был Дельвин, тот мальчик, с которым она выросла, который спас ее, когда она поскользнулась на Ограде. Братья-близнецы прозвали его Кролик. Он убежал, после того как пожиратели душ убили его братьев.
Но Дельвин либо мертв, либо ему должно быть около пятнадцати лет. Одно из двух. А этот мальчик еще совсем маленький. Но это точно Дельвин. Теперь он улыбался и манил ее маленьким пальчиком, призывая подойти к нему.
Алис будто приросла к месту, на котором стояла.
Этот светловолосый мальчик, Дельвин, не мог быть Дельвином, но он им был, и он приближался. Теперь девушка поняла, почему он перемещается так быстро: мальчик едва касался поверхности снега. Он плыл.
Вот он еще ближе.
Алис качнула головой, зажала уши руками и бросилась бежать, спотыкаясь и падая, назад к повозке.
Она влезла внутрь и забралась под одеяла, не снимая ботинок, прямо в пальто.
Однако даже против воли Алис слушала. Ей хотелось совсем оглохнуть. Пусть мир навсегда умолкнет для нее, лишь бы не пришлось больше слышать это пение! Оно пронзало ночь, щекотало уши, царапало виски, заползало под кожу.
– Алисссссссс. 
Она затаила дыхание.
– Приди-ииииии. 
Она не шевелилась.
– Я скуча-аааю по тебе, Алиссссссс… 
Девушка протянула руку в темноту, ничего не видя, и ощутила теплое тело. До невозможности теплое… Пальцы ее коснулись шеи Сиана, ладонь легла на то место, где горло переходит в плечи и грудь. Алис чувствовала, как бьется сердце юноши. А потом он накрыл ладонью ее руку.
– Кто-то поет тебе, Алис?
– Да, – ответила она еле слышным шепотом.
Ей хотелось рассказать Сиану, что это Дельвин, ее друг. Сирота из Гвениса теперь стал существом, пожирающим души. Она хотела сказать, что слишком хорошо знает, как это происходит. Как ожесточается сердце, как оно начинает ненавидеть. Но слова рассыпались в прах у нее на губах.
Сиан положил другую руку Алис на висок и прижал ладонь к уху.
– Не слушай, – велел он. – Скажи себе, что это просто ветер.
Так она и сделала. Представила, что снаружи воет ветер, а руку оставила там, где она лежала, – на груди у Сиана, возле шеи. И снова подумала, что никогда в жизни ей не было так тепло.
И тогда он поцеловал ее, внезапно, с невероятной нежностью и мягкостью. И все-таки за сладостью скрывалась печаль, и Алис не знала, чья это печаль, его или ее. И он снова поцеловал ее.

Глава 29

На следующее утро все в основном помалкивали. Паул сконфуженно улыбался. Бети неловко прятала глаза. Алис, объятая смятением, не знала, как держаться с Сианом, который спокойно занялся приготовлением чая. Девушка изо всех сил пыталась не вспоминать вкус его губ. Тщетно.
Наконец они снова пустились в дорогу. Снег приглушил все звуки вокруг, и, если бы не сопение лошадей, цоканье их копыт и скрип колес, можно было бы подумать, что в мире вообще не осталось никаких звуков. Холод отступал, долгая зима ослабила хватку, сдаваясь под напором капели. Деревья стояли мокрые и черные, снег таял на ветках и падал вниз тяжелыми каплями.
Они ехали уже около двух часов по дороге в Писгод, и солнце высоко в небе свидетельствовало о приближении полудня, как вдруг привычную тишину прервал новый звук – приглушенный, но равномерный и неотступный. Это был стук копыт быстро скачущей лошади. Он доносился сзади. И единственным местом, откуда на дороге с той стороны мог появиться всадник, был Дефаид.
Паул с Бети ехали впереди. Торговец обернулся и кивнул Сиану Оба натянули вожжи и остановились. Паул спрыгнул вниз и бросился к повозке юноши:
– Алис, драгоценная моя, сейчас же заберись поглубже в фургон и хорошенько спрячься.
Алис сделала, как ей велели, и прижалась ухом к передней стенке повозки, возле которой Сиан с Паулом дожидались всадника. Минуты ли прошли, или секунды показались Алис минутами, она не знала. Сердце бешено колотилось в груди.
– Эгей, постой, братец, – окликнул всадника Паул.
– Привет вам, – послышался голос седока. Его лошадь, тяжело дыша, встала как вкопанная. – Не могу останавливаться, брат, не могу. Сильно тороплюсь.
– Что ж, раз так, – сказал Паул, – не будем тебя задерживать. Но откуда же ты скачешь как бешеный? И куда направляешься?
– Из Дефаида. Вернее, из того, что от него осталось. Еду в Писгод.
Что от него осталось…
– Что произошло? – донесся голос Сиана.
– Ограда сгорела.
Голос всадника показался Алис знакомым. Да, это один из сыновей верховного старейшины, тот, кому Рис передал тогда веревку. Он еще вел ее обратно в деревню. Его звали Алек.
– Да не может быть! – Это Бети. Должно быть, сгорая от любопытства, она слезла с повозки.
– Да, вот так. Ночью. Огонь спалил ее, как кучу сухих листьев. А потом пришли пожиратели душ.
– Пожиратели душ, смотри-ка, – заметил Паул. – А ты их видел?
– Вернее сказать, слышал, – ответил Алек. – Они так чудно́ пели, шептали и заманивали. Я видел, как наши мужчины и женщины пошли в лес. Не успели мы их остановить, как они уже исчезли. А эти, ребятня из Гвениса, которые должны были охранять Ограду, просто взяли и сбежали. Нет чтобы остаться и помочь. И это после всего, что мы для них сделали.
Пока Алек говорил, Паул сочувственно прищелкивал языком. Потом подал голос:
– Убежали, значит? Что, все?
– Ага. Пока мы старались потушить пламя и не дать пожару распространиться на деревню. Ладно, я должен ехать. В Писгоде попрошу прислать фургоны за теми, кто не может передвигаться сам. Укроемся за их Оградой.
– Постой минутку. Ты свалишься, если не выпьешь чего-нибудь. – Бети, судя по всему, предложила всаднику чай.
– А пожар, – заговорил Сиан, – как он начался?
– Ведьма Алис его устроила. Она сама из Гвениса. Оказалось, что она пожирательница душ, просто никто об этом не знал, пока она не стала охотиться за одной из наших девочек. Мы заперли ведьму и собирались сжечь, но она сбежала.
– И что, она вернулась и сожгла Ограду? Надо же, вот дела. – Сиан. Голос невыразительный; ни за что не скажешь, о чем парень думает на самом деле.
– А у ведьмы была родня? – Снова Бети.
– Только мужчина и женщина, которые ее вырастили, больше никого. Женщина та умерла. Ведьма отравила ее. А мужчина как раз и освободил пленницу. Мы поймали его, когда он вывез на тележке тело своей жены за Ограду. Верховный старейшина считает, что у него на уме была какая-то нечестивая цель.
Алис впилась зубами в большой палец. Только бы не закричать и не обнаружить своего присутствия.
Алек замолчал, ожидая продолжения расспросов. Но Бети, Паул и Сиан не проронили ни слова, и тогда он сам ответил на незаданный вопрос.
– Мы забили его камнями, – сказал он. – Еще до пожара.
О нет! Нет, нет, нет!
– Так, значит, ведьма сожгла деревню, потому что вы убили ее отца. – Это Сиан.
– Ведьмы – мстительные твари, – ответил Алек.
– Что правда, то правда, – заметил Паул. – Что ж, не будем больше тебя задерживать. Благодарствуем за новости.
Когда стук копыт затих вдали, Алис выбралась наружу и села рядом с Сианом. Все трое смотрели на нее. Она скорее ощущала их взгляды, чем видела их, уставившись на собственные колени.
– Какой ужас! Что они сделали с твоим отцом, – произнесла Бети.
– И еще называют нас дикарями, – проворчал Паул.
Сиан взял ее за руку. Она так сильно стиснула его пальцы, что ему наверняка стало больно, но он стерпел.
– Он умер из-за меня, – выдавила Алис.
– Что за глупости, девочка! – возмущенно воскликнул Паул.
– Он не умер бы, если бы не я. Они убили его за то, что я сделала. И за то, что он меня освободил.
Бети похлопала Алис по колену, тихонько цокая языком:
– Ну-ну, дитя. Оставь пустые подозрения.
– Я должна была уговорить его пойти со мной. Или хотя бы помочь ему похоронить Мать. Нельзя было его бросать.
– Дитя, – заговорил Паул, – я не очень близко знал твоего приемного отца, но, как я понимаю, он не из тех, кого можно заставить действовать против воли. Он хотел похоронить жену и уберечь тебя. И он тебя уберег. А уж мы постараемся, чтобы так оно и было впредь.
– А что с остальными нашими из Гвениса? Что с ними станет? Я должна вернуться и найти их. Если они бродят в лесу… – Голос Алис замер.
Она вспомнила плывущего между деревьями Дельвина, его зов. Перед глазами Алис все закружилось, но она усилием воли подавила дурноту. Куда могли пойти Инид и Мадог?
– В Писгод, – вслух произнесла Алис. – Вот куда они направились. Именно туда Инид велела мне идти, когда я убегала из Дефаида. Мы поедем в Писгод и подождем их там.
– Дитя, – начал Паул, почесывая подбородок и качая головой, – мне больно говорить об этом, но в Писгоде тебе лучше не показываться. И пусть мы знаем, что не ты сожгла Ограду, Алис, но тот всадник уверен в твоей вине. Он узнает тебя, ведь так?
– Да, – подтвердила Алис. – Узнает.
– Еще одно, – вмешался Сиан. – Если в Дефаиде думают, что дети из Гвениса бросили их, в Писгоде им тоже не поздоровится. Вас всех обвинят в колдовстве.
– Тогда ничего не остается, как ехать в Таррен, – сказала Бети.
– Вот уж нет, – возразил Паул. – Это всего лишь вопрос времени. Слухи дойдут и до них, и как знать, насколько быстро. Хватит одного резвого всадника. А если не найдется смелых всадников, чтобы съездить в Таррен, кто-нибудь из торговцев разнесет вести. Им-то какая разница? Нет, надо везти Алис в Лэйкс, чтобы она жила с нами. Это единственное место, где она будет в безопасности. Деревенские из Дефаида и носа туда не сунут. Даже и не знаю, чего они боятся больше, пожирателей душ или нас, жителей озер. – Торговец усмехнулся, а Бети бросила на него насупленный взгляд.
Алис не мешала им говорить, позволив обсуждать ее будущее, но теперь пришла пора положить конец разговорам.
– Нет-нет, я не могу ехать с вами в Лэйкс, – твердо заявила она. – Я должна найти Инид, Мадога и всех остальных. Должна. Пожалуйста, возьмите меня в Писгод.
Паул покачал головой и хмыкнул.
Бети сказала:
– Нет, дитя. Это опасно. Они сожгут тебя, прежде чем ты сможешь увидеться с Инид или Мадогом.
– Прошу вас! – взмолилась Алис. – Оставьте меня возле их Ограды, и я сама найду детей Гвениса. И вообще, вам не удастся меня остановить. Если надо, пойду пешком.
– Алис, – заговорил Сиан ровным, спокойным голосом, будто всего лишь показывал ей птичку на дереве, – ты сделаешь только хуже, если сама отправишься искать Инид и Мадога. В Писгоде поймут, кто ты. И как только ты начнешь расспрашивать о друзьях, ты навлечешь на них подозрение. Дело кончится тем, что вас всех забьют камнями.
Как Отца. Нет. О нет! Нет-нет-нет!
Куда бы Алис ни направилась, смерть повсюду следует за ней. Вцепилась и не отпускает, не дает вздохнуть полной грудью. Плечи девушки поникли, сердце словно обуглилось и сгорело, обратясь в золу. Она чувствовала вкус пепла во рту, сухой и горький.
– Ах, дитя, у меня душа разрывается при взгляде на тебя! – воскликнула Бети. – Паул, мы с тобой поедем в Писгод. Поспрашиваем там о детишках из Гвениса. Посмотрим, что удастся разузнать. Сиан и Алис, вы в повозке проедете мимо деревни и подождете нас до ночи. Мы к тому времени разведаем, что к чему.
– Мне лучше поехать вместо тебя, Бети, – сказал Сиан.
Паул покачал головой:
– Да ты рехнулся, дружок. Куда ты собрался, такой темненький? Тебе ж придется топать через всю деревню. Местные и без того от страха свихнулись, тут и думать нечего. Пойми меня правильно, мальчик мой, я же вижу, как ты на меня смотришь. Я не о них забочусь, а о тебе. С тобой что-нибудь обязательно случится. Они решат, что на тебе отметина Зверя, потому что кожа у тебя не белоснежная. Нет, жена права. Мы с ней пойдем, а вы с Алис подождете нас. Когда доберемся до Писгода, езжайте дальше. Мы с Бети свернем к деревне, а вы двигайте прямо. Проедете добрую пару миль, не меньше, до старого сгоревшего дерева. Ты его знаешь, сынок. В него молния ударила в прошлом году. Там и встретимся.
– Ладно, – отозвался Сиан и взялся за вожжи.
Паул было направился к своей повозке, но вдруг вернулся и схватил юношу за плечо:
– Если мы не вернемся к ночи, поезжайте в Лэйкс одни, слышишь? Не ходите нас искать. Просто уезжайте. – Торговец кивнул один раз, другой. Потом опустил руку и пошел к фургону.
Алис хотелось окликнуть его. Сказать что-нибудь хорошее и правильное. Но пока она искала слова, Паул уже влез на сиденье рядом с Бети, ухватил поводья и зацокал языком. Лошади тронулись.
Девушка взглянула на Сиана.
– Он хороший, – сказала она.
– Ага, – отозвался Сиан. – Точно.

* * * 

Алис и Сиан сидели поодаль друг от друга. Но ближе к закату, когда послеполуденный холод стал ощущаться сильнее, им захотелось придвинуться поближе. Сиан развел костер, и оба задумчиво смотрели на пламя. Алис через одежду ощущала тепло его тела, хотя они не касались друг друга. А потом он взял ее за руку и долго держал. Алис придвинулась и положила голову ему на плечо. И удивилась сама себе: так странно, что она это сделала. Но одновременно ей казалось, что так и должно быть. И где бы она ни очутилась, даже с закрытыми глазами она всегда почувствует, что он рядом. Это ощущение, пронизывающее до мозга костей, привело Алис в смятение. В нем не было смысла. И незачем искать ему объяснение. Но как случилось, что этот паренек стал ей так нужен?
Алис хотелось чувствовать себя счастливой, но она поймала себя на том, что жалеет об их встрече. Потребность в Сиане и то место, которое он занял в ее сердце, принесли с собой боль и чувство потери, хотя она ничего еще не потеряла. Алис терзало предчувствие ужаса настоящего и ужаса будущего. Она глубоко вздохнула, стараясь запомнить солоноватый запах кожи юноши, почувствовать чистый природный аромат его волос.
Солнце садилось, когда до слуха Алис донесся скрип колес по снегу. Она взглянула на Сиана, и надежда вспыхнула в ней с такой силой, что захотелось кричать. Но она вскочила на ноги и в одно мгновение спряталась в глубине повозки.
Через минуту послышался стук в стенку фургона.
– Это они, можешь выходить, – сказал Сиан.
Подъехал фургон, из него первым выпрыгнул Паул, обошел упряжку и помог Бети спуститься. На их лицах не осталось и следа улыбки, будто они никогда в жизни не улыбались. Бети обняла Алис и крепко, слишком крепко прижала к себе. Растрепанные пряди волос щекотали лицо, и смущенной девушке захотелось отстраниться от выпуклостей плоти, соприкасающейся с ней под слоями шерстяной одежды. Но она не отстранилась, во всяком случае, не слишком явно.
– Ох, дитя, – заговорила Бети, – твоих друзей там нет.
Ну конечно, их там нет. И не должно быть. Пока еще. Но они, возможно, доберутся до Писгода завтра, следуя вдоль реки тем путем, каким Инид посоветовала идти Алис. Но у Бети и Паула был слишком безнадежный вид. Алис переводила взгляд с одного на другую в ожидании, когда они объяснят, как решили действовать, чтобы найти детей Гвениса и собрать их вместе.
– Мы сумели проскочить в ворота, – начал Паул. – Едва успели.
Он сел и протянул руки к огню. Казалось, его лицо съежилось, как если бы за день из него изъяли некое измерение жизни.
– Думала я, в Писгоде народ получше будет, чем эти из Дефаида. Какое там! – махнула рукой Бети, садясь рядом с мужем. – Они и пальцем не пошевелят, чтобы помочь людям. Ни единым пальцем. Даже детям. Бедные дети! – Она взглянула на Сиана: – Ты можешь себе представить?
– Могу, – отозвался Сиан. – Они боятся.
– Плевать мне, что они наложили в штаны от страха, – заявил Паул. – Оставить детишек без всякой защиты, как это называется? А когда сгорит Ограда вокруг Писгода, куда они побегут? В Таррен? Да, не иначе. И эти деревенские смотрят на нас, озерских, сверху вниз. А что они про нас болтают! – Он глянул на Алис, и она против воли густо покраснела. – Ага, знаем-знаем, что они болтают. Но мы никогда не были такими холодными и бессердечными, такими злыми, как они. Самое настоящее Зло – вот кто они. Если вспомнить их байки про Зверя, то они сами звери и есть.
Он замолчал, словно у него не осталось слов, чтобы выразить свое отвращение. Сиан передал ему кружку с чаем и спросил:
– Они ищут Алис?
– Бдят вовсю. Ни одна девочка ее возраста, если она сама не живет там, не проскользнет через ворота Ограды. И ни одной такой и близко нельзя туда подходить. А пока они занимаются тем, чем деревенские всегда занимались. Вышвыривают торговцев и накрепко запирают за ними ворота. Они нас выгнали, да и того всадника из Дефаида тоже. Представляете? Бедолага. Алис, девчушка, мне жаль это говорить, но если… – Паул осекся и, помолчав, продолжал: – Когда Мадог с Инид и все остальные доберутся до Писгода, их там никто не ждет, так что детям придется идти дальше. А пока что тебе нельзя тут оставаться. Они убьют тебя, если попадешься им на глаза. Это дело ясное.
Все четверо молчали, и впервые Алис почувствовала, что на нее никто не смотрит. Ей хотелось возразить, что она останется и будет наблюдать, но сил сопротивляться уже не было.
Сиан положил руку ей на плечо:
– Алис, послушай меня. Инид, Мадогу и всем остальным имеет смысл отправиться в Лэйкс. Когда они поймут, что в Писгоде им нечего ждать, Мадог и Инид вспомнят о Пауле. Они узнают, как его найти, а в Лэйксе их будут рады принять.
Лицо Паула немного просветлело.
– Так и есть, девчушка, так и есть. Мальчик прав. Сейчас уже не так холодно, и света больше в это время. Твои друзья найдутся. А пока вспомни, что они все вместе.
Действительно вместе? Алис пыталась убедить себя, что Паул прав. Они вместе, а не каждый сам по себе. Она оглянулась на лес. Вспомнила Анжелику и Бенедикту, маленького Дельвина; вспомнила, как он пел ей, стремясь проникнуть ей в разум, как запускал тонкие пальцы ей в душу.
Никто из них не одинок.
Рука Сиана коснулась ее волос, и Алис ощутила ее тяжесть. Ей хотелось найти утешение в его прикосновениях.
Паул продолжал кивать, хотя все уже было сказано.
– Едем домой, в Лэйкс. Не нужно искать их. Они сами нас найдут. И все вместе мы заживем припеваючи!
Ох, и любит же Паул приукрасить, подумалось Алис.

И никогда не постигнет их голод 

Огонь разгорался, но пожиратели душ не чувствовали его жара. Они смотрели, как пламя втягивает, вдыхает и поглощает все вокруг. Они ничего не чувствовали.
Люди бежали, и пожиратели душ заключали их в свои объятия. Пожиратели душ чувствовали вкус страха, они упивались им, но не могли насытиться. Страх обжигал.
Тогда Анжелике стало понятно: они сами горят изнутри.
– Мы – огонь, – сказала она сестре и мальчику. Они будут жечь, жечь и жечь. Жечь, пока не останется ничего, что способно гореть.
Они сожгут все дотла.

Часть 5
Там, в лесу, таится Зверь

Глава 30

В первый раз Алис проснулась на дереве ровно через пять дней после того, как поселилась в Лэйксе. Она открыла глаза среди ночи. Ее обдувал легкий ветерок, под ногами ощущалась кора дерева, ночная рубашка задевала ствол. Алис сидела на ветке. Как птица.
Ни на секунду между сном и пробуждением она не подумала, что все это ей снится. Ни на секунду не испугалась, что упадет. Она ощущала землю далеко внизу, но ноги уверенно держали ее, и она прочно сидела на корточках. Ей казалось, стоит только раскинуть руки и податься вперед, и она тихо спланирует вниз.
Однако вместо этого Алис вцепилась в ветку. С каждой секундой она все больше приходила в себя, сознавая, что случилось нечто непонятное. Девочки не просыпаются на деревьях. Существа просыпаются. Значит, ее страхи подтверждаются: она становится существом.
Именно тогда Алис и раздвоилась. Одна ее часть, внешняя, продолжала жить дальше. Она общалась с людьми, ела – или пыталась есть – и спала в палатке под одеялами. А внутренняя часть, та, которая и была настоящей Алис, не показывалась людям. Внутренняя ее часть жила на деревьях в лесу, втягивая воздух и принюхиваясь к запахам. Алис приехала в Лэйкс, полная надежд. Несмотря на пережитые ужасы, она ждала, что жизнь вот-вот повернется к ней другой стороной. Она потеряла Мать и Отца, тосковала по ним. Но Дефаид не стал ей домом. Она никогда не хотела считать его своим и не считала. А с того момента, как она решила отправиться в Лэйкс вместе с Паулом, Бети и Сианом, она мечтала найти там покой. Надеялась присоединиться к тамошним жителям и знать, что они приняли ее, что она стала своей. И Алис лелеяла это желание с большей страстью, чем любые мечты, которые позволяла себе раньше. Сирота из Гвениса, вечный сторож в Дефаиде, она привыкла не заглядывать вперед. В Дефаиде у нее не было будущего, во всяком случае, лучшего, чем то, что она имела. Те дни остались позади, но с того момента, как она проснулась на дереве, Алис уже не могла прогнать печальную уверенность, что и здесь она не сумеет обрести мир. Носитель тьмы – вот что она такое. И никогда она не уйдет от этого, потому что нельзя уйти от самой себя.
С самого начала жители Лэйкса были приветливы, и Алис радовалась, глядя, сколько свободы в их жизни. Девушка знала, что они отличаются от деревенских, но даже не представляла, до какой степени. В деревне люди выглядели похожими, как две капли воды: одинаковые накрахмаленные воротнички, одинаковая накрахмаленная кожа, одинаковые накрахмаленные лица. Озерских объединяло лишь одно: сумбур, который царил во всем. Одежда их была сплошной сумбур: нелепая смесь форм и цветов. Их жилища представляли собой сумбур из палаток и хибар. То, что они называли работой, на самом деле выглядело сумбуром занятий, которые менялись каждый день, и каждый день подчинялся сумбуру. Если неохота было рыбачить, озерские не рыбачили. А если вставали чуть свет, чтобы ткать, шить или солить рыбу, но настроения не было, они ничего не делали. И никакого крахмала. Никаких воротничков. Там были женщины с короткими волосами и мужчины с шевелюрой по пояс. И у мужчин, и у женщин в ушах висели серьги, а кожу покрывали разные знаки, слова и рисунки, нанесенные чернилами. Алис видела там людей, которые не были ни мужчинами, ни женщинами, а были либо и тем и другим, либо ни тем и ни другим. Все это Алис нисколько не тревожило, а лишь забавляло. Она даже привыкла распускать волосы и одеваться так, как ей хотелось, а не так, как велят.
В прежние времена она чувствовала себя голой, если платье не было наглухо застегнуто. Однако весеннее тепло, влажность, поднимающаяся от озер, ловля рыбы сетями и приготовление пищи на костре требовали других нарядов вместо длинного тяжелого платья, сковывающего движения. Алис поймала себя на том, что испытывает зависть к женщинам Лэйкса, носившим свободные рубашки, как у мужчин, и даже штаны. На третий день пребывания Алис в Лэйксе Бети сунула ей в руки целую кипу сложенной одежды и сказала:
– Ну-ка, дитя, примерь. От одного твоего вида меня в пот кидает.
Алис густо покраснела и поблагодарила Бети, после чего долго выжидала, чтобы остаться одной и посмотреть, что ей предложили. В стопке нашлись две льняные рубашки, линяло-голубая и белая, две пары плотных льняных штанов, свободных в бедрах и прихваченных у щиколоток. Был там и коричневый кожаный ремень, чтобы подпоясать штаны. Вечером, пока небо еще оставалось светлым, Алис улизнула в свою палатку и примерила обновки. Открытая у ворота рубашка пропускала вечерний воздух, ветерок обдувал шею – а-ах, чистое наслаждение! Штаны были просто волшебные. Девушка нагибалась, садилась, вставала, потягивалась – нигде не жмет, не стесняет движений. Прочь путы, можно делать широкие шаги, двигаться, подчиняясь воле тела. На следующее утро Алис вышла из палатки, одетая как исконный житель озер: волосы каскадом спускаются на спину, свободная от жесткого воротничка шея нежится под солнцем и легким ветерком, ноги шагают широко и свободно. Сиан улыбнулся, глядя на нее, и просунул палец под ремень:
– А это что такое?
Паул чуть не облился чаем, когда увидел Алис.
– Гляди-ка, наша девчушка из Гвениса наконец поняла, что значит жить в Лэйксе! – радостно завопил он.
Бети рассмеялась. Бети всегда смеялась.
На короткий драгоценный миг Алис почувствовала себя счастливой, как чувствовали себя счастливыми ее ноги в широких штанинах.
Она сама поражалась легкости, с какой вписалась в образ жизни, принятый в Лэйксе. Как будто наконец смогла положить голову на подушку, после того как слишком долго спала на жестком полу. Простота и свобода жизни, принятой в Лэйксе, захватили ее. Она восхищалась легкости отношения местных жителей ко всему, хотя не была уверена, что сама сможет вести себя столь же свободно и открыто. Она поймала себя на том, что начала представлять собственное будущее – с Сианом. Мечтала разделить свое счастье с Инид и Мадогом, когда они найдутся. Она научит Рена управлять лодкой, как Сиан научил ее саму.
Когда она первый раз проснулась на дереве, все ее надежды рухнули. Словно телега в наезженной колее, Алис соскользнула в прежние, знакомые чувства: страх, сомнения, обреченность. И, как и в прежние времена в Дефаиде, все это она держала в себе.
А потом пошли перешептывания.
Жители озер, хоть и одевались иначе, чем деревенские, вовсе не были такими бесстрашными, какими казались. И когда Паул и Бети рассказали о пожаре в Дефаиде, о том, что Писгод закрыт для торговцев, а Таррен скоро последует за ним, для озерских известия оказалось настоящим ударом. Оно и понятно. Им не грозил голод из-за плохой торговли, поскольку наступила весна, когда в озерах много рыбы и вокруг полно дичи, а потом созреют ягоды, вылезут грибы, появится всякая зелень. Но те товары, ради которых озерские ездили по деревням, – зерно и седла, копченое мясо, сало, масло, картофель и яблоки, – будут в недостатке. Острый слух Алис улавливал приглушенные разговоры по вечерам вокруг костров. И не один раз она слышала свое имя, произнесенное слишком громко, потому что говоривший не успел заметить, что Алис стоит неподалеку. Не единожды высказывалось мнение, что все беды начались с появлением этой деревенской девочки.
Алис делала вид, что ничего не замечает, и точно так же притворялись Паул, Бети и Сиан. Паул рассказывал всякие небылицы, Бети хохотала. Бывало, что супруги слишком много пили, а бывало, что нет. Сиан по-прежнему улыбался. Никто из них не признавал, что по Лэйксу гуляют слухи; наоборот, все старались ее отвлечь и отвлечься сами. Когда вокруг костра наступала тишина, Бети начинала строить планы на те времена, когда в Лэйкс прибудут дети Гвениса. Иногда у Алис поднималось настроение от ее рассказов, но чаще она начинала еще больше тревожиться о том, что могло стрястись с сиротами по пути в Лэйкс. Когда Алис начинала вслух считать, сколько прошло дней после пожара, Паул принимался убеждать ее в том, что дети передвигаются медленно, что так и должно быть. Они идут вдоль реки, чтобы добраться сюда, говорил он, а река петляет. К тому же у них на руках малыши. Терпение, девчушка, они вот-вот появятся. Алис очень хотелось верить ему.
После того как она первый раз проснулась на дереве, она надеялась, что это не повторится. Может, ее сюда привел дурной сон, думала она. Но сама себе не верила. И назавтра она снова оказалась на дереве – и все последующие ночи тоже просыпалась там. Каждый вечер она ложилась спать в страхе, что это произойдет. Она завалила выход из палатки грудами одежды, горшками, мешками с картошкой, придумывала разнообразные препятствия, которые задержат ее, разбудят, остановят. Она лежала в постели, стараясь успокоиться, и перебирала в пальцах лоскут ткани с вышитыми именами детей Гвениса, как будто они могли бы удержать ее на месте, внизу, на земле. Но каждую ночь происходило одно и то же. Она просыпалась, балансируя на ветке, точно птица, и оглядывая окружающее пространство, как делают совы.
И конечно, на ум ей сразу приходили пожирательницы душ. Эти сестры с совиными глазами и любовью к темноте. Им было в ней удобно. Она гадала, не так ли спят пожиратели душ: высоко над землей, на ветвях деревьев, настороженные и зоркие. А ведь Алис уже решила, что с ночными бдениями покончено. Глупышка Алис.

* * * 

К концу десятого дня ее пребывания на озерах Алис стала думать, что скоро сойдет с ума, если не сбежит от этих людей. Ей вспомнилось, как Сиан описывал Лэйкс: много людей и запахи. В носу у нее щекотало от ароматов, уши гудели от голосов. Сиан умел хранить молчание, и, рыбача вместе с ним или помогая ему чинить сети, она обретала, хотя бы на короткое время, желанный покой. Но жившая в ней мерзость, ее позорная тайна была настолько ужасной, что Алис невольно поступала, как все девочки: старалась казаться хорошей.
Поэтому, вместо того чтобы без конца прилагать усилия и производить должное впечатление, она ушла из лагеря и отправилась в лес, желая наконец побыть самой собой. Лес в этих краях был еще гуще, чем тот, что разделял Гвенис и Дефаид. Гуще и влажнее. Деревья казались живыми, будто могли перемещаться на корнях, когда никто не видит. Из стволов тянулись ползучие плети, а растущий на них мох напоминал волосы.
Когда Алис углубилась достаточно далеко в лес, так что уже засомневалась, сумеет ли вернуться обратно, она нашла толстое дерево и полезла на него. Она нисколько не боялась и чувствовала себя уверенно. Ни разу ей не показалось, что она поставит ногу не туда или не сумеет зацепиться пальцами за ветвь. Она поднималась все выше и выше, миновала нижний ряд перекрещивающихся ветвей и полезла дальше. Сверху на нее сыпались листья и кусочки коры. Когда девушка забралась достаточно высоко, она устроилась на ветке на корточках. Закрыла глаза и прислушалась, втягивая воздух.
Поначалу она больше обращала внимание на звуки: вот капает вода с листа на лист, стрекочут жуки, шуршат сороконожки и ящерицы.
А потом на первый план вышло обоняние, словно все остальное отстранилось и пропало. Алис ощущала самые разные запахи: воды, затекающей под деревья, черных насекомых, скользких ящериц, упивалась жарким дыханием куниц и летучих мышей. И волков.
Она вспомнила убитого ею волка. Прежнего отвращения и ужаса от убийства живого существа теперь в ней не возникало. Лишь наслаждение. Она вспомнила, как чудесно тогда себя чувствовала, какое счастье испытала, пожирая душу волка, как растворилось беспокойство, исчезли желания, не осталось ни страха, ни усталости. И сейчас голод скрутил ей кишки, но мысль о настоящей пище вызывала отвращение. Не пищи она жаждала, Алис это поняла. Тут было нечто иное – желание насладиться душой.
Ей показалось, что она падает, но падения не было. Исчезли звуки и запахи. Исчез лес. Ее охватило ощущение, что она рядом со Зверем, хоть Алис и не видела его. Зверь был на горе, высоко, и она тоже оказалась там – разумом, а не телом. Воздух разреженный, холодный. Зверь говорит с ней, его голос у нее в голове, в груди что-то рассказывает, спрашивает. Просит о чем-то. Потом Зверь повел ее куда-то, а она следовала за ним. Он все время шел впереди. Когда Алис открыла глаза, леса больше не было. Не было ничего, кроме глубочайшего, черного, как ночь, расползающегося во все стороны Провала у нее под ногами. Она поискала взглядом Зверя, но он исчез. Ничего не осталось, только черная пустота со всех сторон, сверху и снизу.
Вздох ужаса – и мир вернулся. Алис пришла в себя: сидящая на дереве девочка из плоти и крови, с длинными волосами. А еще была женщина, состоявшая из листьев и глины. Она сидела впереди на другой ветке.
Анжелика .
Алис знала ее по имени, но еще больше – по ощущениям.
Как горит кожа.
Нет, кожа замерзает.
Нет, горит.
Это не просто видение, как только что со Зверем на горе. Анжелика вовсе не привиделась Алис. Она была настоящей и страшной.
Анжелика поползла в Алис, припав к ветке, как дикая кошка; в широко раскрытых совиных глазах читалось возбуждение и любопытство. Длинные волосы обрамляли лицо, и даже сквозь комья земли и куски коры, казавшиеся неотъемлемыми ее частями, как зубы или ногти, Алис видела, как красива Анжелика. Красивее любой другой женщины, любого человека на свете. Красивее мамы, какой Алис ее помнила.
– Анжелика, – сказала Алис.
– Ты знаешь меня, – откликнулась та. Голос у нее был мягким и свежим, как дождь. – И я знаю тебя.
Все вопросы, которые Алис собиралась задать Анжелике, все обвинения мигом улетучились. Теперь девушка хотела только одного: протянуть руку и дотронуться до лица Анжелики, проникнуть в ее суть. Ощутить, что значит быть Анжеликой. И когда женщина-дерево коснулась лица Алис сухими земляными пальцами, девушка почувствовала, как Анжелика проникает в нее, трогает ее нежную кожу, ощупывает мягкими ладонями тело.
– Теперь ты стала как я, – произнесла Анжелика. – Ты должна пойти со мной. Время пришло.
Но тут Алис уловила новый запах – запах пустоты в Анжелике. Внутри у нее гнездилось Ничто, глубокое и устрашающее, как черный Провал в недавнем видении.
– А твоя сестра, – спросила Алис Анжелику, – где она?
Пустота в Анжелике разверзлась и издала пронзительный вопль. Но из горла не вылетело ни звука. Анжелика отдернула руку, словно Алис ранила ее.
– Бенедикта покинула меня.
Девушке вспомнилась нить, протянувшаяся от руки одной сестры к другой через нее, Алис. Невозможно представить, что эта нить могла порваться.
– Почему? – спросила Алис.
На миг круглые глаза Анжелики сузились, и в носу у Алис защипало от острой горечи. Потом серые глаза снова расширились и засверкали.
– Из-за мальчика. Она ревновала. Он повсюду следовал за нами. Хотел быть с нами, быть как мы. Я жалела его. Но моя жестокосердая сестра хотела, чтобы я его бросила. А я отказалась.
Дельвин. Алис вспомнила, как он звал ее. Тоска Дельвина проникла в нее, затаилась в глубине ее существа.
А голос Анжелики ласково пропел:
– Пойдем со мной, Алис. Ты больше не с ними, с теми. В тебе живет такой же голод, как во мне. Пойдем отдохнем вместе, и ты никогда больше не познаешь голода, усталости или одиночества.
Наступала ночь, голос Анжелики убаюкивал. Так легко было последовать за ней, упасть в выстланные листьями объятия и стать тем, чем Алис суждено стать. Девушка закрыла глаза и попыталась представить, каково это – превратиться в одно из этих деревьев, увитых длинными лозами, словно зеленым нарядом, с волосами из мха.
Но остается Провал. Вот он, этот Провал, ужасающий и бездонный. Он расширился и углубился, он еще огромнее и страшнее теперь, когда Алис закрыла глаза. И хотя Провал снова исчез, едва она подняла веки, девушка по-прежнему ощущала его. Он не был видением, он настоящий, и он здесь, и Анжелика – его часть. Она хочет и Алис затянуть в Провал. Желание Анжелики проникло в нее, и девушка почувствовала, как нутро свернулось и подступило к горлу.
– Нет, – ответила она Анжелике. – Нет.
Алис начала спускаться, поскользнулась и стала падать, цепляясь ногтями за ветки дерева. А вслед летел смех Анжелики, жуткий и режущий, как осколки стекла.
– Ты придешь ко мне, Алис. Ты такая же, как я. Такая же.

Глава 31

После этой ночи Алис потеряла всякую надежду. Ей хотелось верить, что Анжелика лжет. Она чувствовала ее обман, его мерзкие испарения витали над усыпанными листьями волосами. Но в одном Алис была твердо уверена, и случай с Керис служил тому подтверждением. Тут Анжелика не лгала: Алис все больше становилась такой же, как сама Анжелика. Такова была ужасная истина.
Когда Алис в тот вечер вернулась из леса в лагерь, все ее чувства обострились, что слегка испугало девушку. Мать однажды предупреждала ее о необходимости держать в узде способность чувствовать болезни, ведь одно только это могло спровоцировать у деревенских невежд подозрение в колдовстве. Сколь бы ни были остры чувства Матери, даже она не смогла бы постичь то, что творилось сейчас с Алис. И до встречи с Анжеликой озера, где обитали торговцы, казались девушке шумным, суетливым местом, но теперь каждая секунда пребывания здесь превратилась в жутчайшую какофонию. Слишком много ощущений, слишком глубокое проникновение в их смысл. Алис втягивала в себя воздух, скорее подчиняясь инстинкту, чем следуя желанию, и чуяла не запахи пищи и людей – мяса, пота, волос, – но страх, ярость, одиночество. Она воспринимала их не только через нос, но и впитывала кожей. Волоски на руках поднимались дыбом в ответ на шепот вокруг костров. А шептались озерские о тварях и нежитях, что поджидают в темноте. В такие моменты Алис обуревал голод пополам с возбуждением. И она отшатывалась от самой себя.
Пища снова потеряла вкус. На следующее утро после встречи с Анжеликой, когда Алис попыталась съесть на завтрак пирожки с рыбой и хлеб, предложенные Бети, оказалось, что на вкус они отдают золой. В страхе, что Бети, Паул и Сиан спросят, почему она не ест, Алис заставила себя откусывать небольшие кусочки, потом вставала под предлогом, что надо сходить за водой, хлебом или добавкой, и забирала с собой тарелку, потихоньку вытряхивая еду обратно в котел. Два дня спустя ей пришлось затянуть туже ремень вокруг пояса, чтобы штаны не сваливались.
Но еще хуже были видения. Днем Провал являлся ей постоянно. Алис стала бояться моргать. Едва она закрывала глаза, черная пустота полностью завладевала ею. Все вокруг исчезало, пока болезненное биение сердца не возвращало ее в реальность, к обычному пейзажу Лэйкса. Алис была здесь, настоящая, во плоти; она прикасалась и чувствовала прикосновения, и при этом ее здесь не было. В ее жизни не осталось ничего реального. Лэйкс и его жители, Паул, Бети, Сиан, – все они казались плодами воображения: прикоснись – и рассыплются в прах.
Все, что Алис видела и слышала, к чему прикасалась, стало тусклым. Ей казалось, что свет внутри нее иссяк – свет, о существовании которого она даже не подозревала, пока он не начал затухать, а от прежнего огня осталось лишь тление.
С тех пор как она попыталась забрать душу Керис, Алис твердила себе: если она поймет, что представляет угрозу для близких, она уйдет и будет жить одна. Теперь же правда стала очевидной. Алис не может убежать от чудовища, потому что чудовище – она сама. И она должна уйти, прежде чем причинит зло. Уйти как можно скорее. Пока не появились Инид и Мадог с остальными детьми.
Уход обещал быть мучительным. Как ребенок, Алис цеплялась за крохи уюта, которым Паул и Бети окружили ее, жаждала тепла, которое дарил ей Сиан. Мысль о том, что она потеряет их всех, была настолько болезненной, что девушка едва удерживалась от слез. И поэтому, вместо того чтобы уйти немедленно, как следовало поступить, она каждую ночь просыпалась на дереве. Тогда Алис слезала со своего насеста и возвращалась в палатку. Дрожа, с бьющимся сердцем она забиралась под одеяло и снова засыпала. А утром просыпалась и оставалась еще на один день. За завтраком она смотрела на Сиана и думала: «Завтра я уйду от него». Но не уходила. Она не рассказывала ему, что с ней творится. Ей достаточно было представить его лицо, когда она поведает ему о пробуждениях на дереве, о Провале, о том, как ее потянуло тогда к Анжелике, и о явном удовольствии отнимать чужую душу, чтобы понять: все то доброе, что Сиан видел в ней и испытывал по отношению к ней, превратится в ужас и отвращение.
Алис многое пережила, но этого она не переживет. И картина отвращения Сиана, терзавшая ее воображение, в конце концов стала решающей. Алис уйдет на следующее же утро, как можно раньше, пока все еще спят. За ужином она особенно много смеялась шуткам Паула, а после помогла Бети с посудой. Не дожидаясь, пока Бети заключит ее в жаркие объятия, девушка сама подошла к ней, крепко обняла и постаралась как можно глубже вдохнуть смешанный запах лаванды и бараньего сала.
Она не попрощалась на ночь с Сианом. Дождавшись, пока он отправится за дровами в сарай, где их сохраняли от влажности, она сказала Паулу и Бети, что очень устала. Потом ускользнула в свою палатку и особенно плотно завязала полог. Это задержит ее в палатке на некоторое время, чтобы успеть передумать, если она вдруг поддастся искушению найти Сиана и позволить ему уговорить ее остаться.
Еще днем она наполнила бурдюк водой и взяла чуточку еды, хотя не представляла, сможет ли есть. Потом собрала одежду, которую отдала ей Бети, и взяла мамино пальто. У нее будет с собой нож, тот, что сделал Отец и подарила ей Мать. Она воскресила в памяти их лица, ей вспомнились шершавые руки Матери, опилки в ушах Отца. У нее остался лоскуток с вышитыми именами детей Гвениса. Этого хватит, чтобы жить дальше.
Алис понятия не имела, куда пойдет. Главное, подальше отсюда, где никто из близких не найдет ее, не пострадает от ее действий и не ужаснется, поняв ее сущность. Возможно, уступая любопытству, оставшемуся после рассказа Рена, она попробует добраться до большой воды. И увидит бескрайнюю синеву. Что бы ни случилось с ней потом, она хотя бы будет знать, что видела море.
В эту ночь она даже не пыталась загородить себе выход. Если раньше она все равно просыпалась на дереве, значит, нет смысла повторять попытку. Закончив приготовления, девушка залезла в постель, не сомневаясь, что сон не придет.
Лежа в темноте, Алис слушала, как звуки лагеря то усиливаются, то, наоборот, затихают. До нее доносились голоса озерских, то тихие, то громкие. Время от времени кто-то затягивал песню, несколько раз до ушей долетало фырканье Бети. Алис пыталась различить негромкий голос Сиана, но так и не услышала его.
Веки ее сомкнулись, и Алис почувствовала, что засыпает. Она еще успела удивиться этому, прежде чем глаза окончательно закрылись и она погрузилась в сон.

* * * 

Алис все лезла и лезла наверх. Разреженный воздух обжигал легкие, и она не могла глубоко дышать. Но она продолжала лезть, потому что ее вел Зверь. Она видела впереди его покрытую шерстью спину и кожистые крылья. Он хотел ей что-то показать. Что-то важное. Поэтому она продолжала карабкаться вверх.
Вот он, впереди, знакомый и страшный Провал – гигантский, зияющий, продолжающий расширяться. Деревья и кусты по краям, не в силах цепляться корнями за почву, скатывались вниз, исчезая в пустоте. Зверь обернулся и посмотрел на нее. Алис погрузилась в его глаза, влажные, черные, мудрые, и теперь ей стало ясно, что́ он потерял и что навсегда исчезнет в Провале. Она узнала, что с каждой сгинувшей в Провале душой страшная рана в земле углубляется. Зверь посмотрел вниз, себе на грудь, и вдруг она распахнулась прямо посередине, и вместо ребер, легких и сердца Алис увидела только темноту и пустоту, боль и утрату. Она закричала и стала оглядываться по сторонам, словно надеясь найти помощь.
Зверь покачал головой. Вдохнул и выдохнул. И заговорил. Но это не был его голос. Алис услышала голос Матери:
– Нет, дитя. Никто теперь мне не поможет. Никто, кроме тебя.

* * * 

– Алис, Алис, ты проснулась? – Голос Сиана ворвался в ее сон.
Алис открыла глаза. Сквозь щели в полотняную палатку проникало солнце. Было уже позднее утро. Она очнулась в своей постели после долгого и глубокого сна. Ночь давно уже кончилась, но Алис не сидела, скорчившись, на дереве. Она лежала под одеялом, как обычная девочка – девочка, которая слишком долго спала.
Она села и оглядела палатку. Увидела собранный накануне мешок рядом с пологом. Теперь уже у нее нет возможности уйти. Алис не сразу вспомнила, почему она должна это сделать.
Потом все всплыло в памяти: Керис. Волк. Дельвин. Бенедикта. Анжелика.
Да-да, вот почему. Из-за них. Но сейчас ускользнуть не получится. Сиан зовет ее, и весь лагерь ожил, освещенный ярким солнечным светом.
– Да, Сиан, я уже проснулась.
– Хорошо спала? Завтрак готов, я принес тебе чай.
Алис отвязала полог и высунула голову наружу. Сиан стоял напротив, такой красивый, и улыбался ей, протягивая чашку с дымящимся чаем.
– Спасибо.
– Сегодня будем рыбачить, – объявил Сиан. – Я только что решил. Пойдешь со мной?
Какие могут быть колебания, когда перед ее глазами его открытое лицо, улыбка… Он ничего не знает ни о зверях, ни о провалах в земле.
– Я только оденусь, – сказала Алис.
Она завесила палатку, отхлебнула горячего чаю и задумалась. Сердце билось учащенно, но она чувствовала себя до странности спокойно. Раньше она только думала, что решилась. Но теперь она действительно сделает это. Она уйдет. Завтра. Но сейчас она точно знала, куда пойдет. Она отыщет Зверя и попросит рассказать, как закрыть Провал. Пусть Алис настоящее чудовище. Она сама в этом даже не сомневалась. Но она может исцелить Бид – или хотя бы попытаться. Ради Матери. Ради самой себя. Ради всех живущих.

Глава 32

Алис и Сиан не столько рыбачили, сколько делали вид. Время от времени Алис замечала на лице юноши выражение, значение которого ей было уже известно: вот сейчас он наклонится вперед, раскачивая лодку, и коснется губами ее губ, сначала нежно, а потом все более настойчиво. Иногда он ловил пряди ее волос, накручивая их на пальцы. Или брал ее лицо в ладони, а потом легонько обхватывал рукой шею, поглаживая мизинцем ямку между ключицами.
Вот бы вернуть те прекрасные, ничем не омраченные дни, когда она еще просыпалась в палатке, а не на деревьях. Сиан тогда был для нее всем. Если бы раньше, пока они еще знали друг друга, ее спросили, чего больше всего не хватает ее душе и сердцу, чего она жаждет, Алис затруднилась бы ответить. И вот она встретила Сиана. И он сразу – так быстро и так всецело – заполнил собой зияющую пустоту в ее сердце. Именно о нем она тосковала, именно его жаждала, просто раньше не знала об этом. Не знала, что эту пропасть в душе можно заполнить. Но тень снова накрыла душу, и ужас вернулся. В сердце, которое Алис мечтала отдать Сиану, с прежней силой разверзлась пустота.
Вскинув голову, Сиан задумчиво смотрел на свою спутницу.
– Ты знаешь, красавица Алис, – ей нравилось, когда он так называл ее, – меня ведь не проведешь.
Сиан любил подразнить ее и любил смеяться. Он уверял, что в один прекрасный день заставит улыбнуться и Алис. До сих пор ему это не удавалось, и девушка с болью подумала, что теперь уже и не удастся. Она в ответ подняла голову, но промолчала.
– Ты что-то скрываешь, – продолжал он. – Я чувствую.
Они сидели совсем близко друг другу, и Алис улавливала его запах, который не спутала бы ни с каким другим, – запах соли и мокрой осоки. Но еще сильнее от него веяло тревогой. Протянувшись от него к ней, тревога пыталась проникнуть внутрь, дойти до ее сердца. Но Алис сопротивлялась. Они рядом, но их разделяет непреодолимое пространство. Ее ложь возвела между ними барьер намного выше и крепче любой Ограды. Девушка старалась поверить, что он любит ее. Он сам так сказал, а Сиан не лжец, в отличие от нее самой. Но любит он ту Алис, которую знает, – а о настоящей Алис он даже понятия не имеет. Он не видел чудовища, живущего в ней, не понимает, на что это чудовище способно. Как Сиан может любить ее, если не знает, какая она на самом деле, не знает, что она совершила? Она не могла признаться ему, что каждую ночь просыпалась на дереве, точно злобная и хищная тварь. Не могла рассказать об Анжелике и Бенедикте, о Звере. Как признаться ему во всем и не разрушить их отношения? Страх потери смешивался с любовью, которую Алис испытывала к нему. В ее жизни не было человека, подобного Сиану, во всяком случае, она такого не помнила. Того, кто всецело принадлежал бы ей. Был счастлив только рядом с ней. Обращался с нею, как с драгоценным подарком.
– Алис, – сказал Сиан, – ты мне не доверяешь?
Он уже не смеялся, в глазах его проступила боль.
Алис смутилась и запаниковала: ее разоблачили. Окружающий мир был реален, и Сиан тянул ее в этот мир, настойчиво облекая плотью и не позволяя оставаться тенью. Ей казалось, что она сидит перед Сианом совсем без одежды. Обнаженная. Более чем обнаженная: покровы спали, рассыпались кости, осталась только внутренняя сущность, и нечем прикрыться. И тогда, представ его взору как есть, со всем своим темным нутром, Алис сдалась. Теперь она желала вручить ему всю себя, и пусть будет что будет.
«Возьми, – хотелось ей сказать. – Возьми меня. И если ты больше меня не захочешь, когда своими глазами увидишь мою суть, я не упрекну тебя. Зато я буду знать. Нечего надеяться и желать того, чего не может быть».
– Я не та, кем ты меня считаешь, – наконец выговорила Алис.
Сиан наморщил лоб:
– А что же ты такое?
– Ты думаешь, я такая же девушка, как любая другая. Но это не так.
– Алис, я никогда не считал, что ты такая же девушка, как любая другая.
Алис почувствовала, что краснеет:
– Ну… может быть. Но ты не знаешь, какая я на самом деле… Во мне нет ничего естественного.
Не в силах смотреть на него, Алис опустила руку в теплую болотную воду за бортом лодки. Струи казались живыми.
Сиан легонько приподнял пальцами ее подбородок, вынуждая взглянуть ему в глаза.
– Расскажи мне, – потребовал он. – Расскажи про себя самую плохую.
Алис задумалась, какие ее качества больше всего устрашат Сиана. Ведь их так много! И она решила рассказать, с чего все началось. Как она стала такой мерзкой, низкой. В чем провинилась.
– Я видела пожирателей душ, Сиан. В ту ночь, когда умерли мои родители, я не спала, я гуляла и встретила тех женщин. Они оставили меня в живых, и я видела, как они пошли в деревню. Я даже не закричала. Ничего не сделала – просто смотрела, как они плывут.
Сиан покачал головой:
– Алис, я все знаю про ту ночь. Паул сто раз мне рассказывал.
Алис была до того потрясена, что почти потеряла дар речи.
– Но… он не должен был… – запинаясь, выдавила она. – Он обещал, что никому не расскажет.
– Ох, Алис, ну ты же видела, как Паул ведет себя у костра. Да после десятка кружек он готов выложить абсолютно все, что видел и слышал. И твоя история, хочу тебе сказать, лучшая из его баек.
Значит, думала Алис, Сиану известно о ее встрече с пожирателями душ. Но он не знает остального. И сидит сейчас перед ней, такой спокойный и веселый. Она поймала себя на том, что даже хотела бы напугать его. Показать, что веселиться нет оснований. Пусть задрожит и отшатнется – а именно так он должен поступить, когда узнает всю правду. Ей вспомнилось, как визжала от страха Гэнор, слыша песенки Алис:

Зверь – ползучий, гадкий тип,
Ждет, что ты заснешь.
Слышишь рядом тихий скрип?
Мамочку ты ждешь?

Шепот, нежные слова.
Мамочка, ты здесь?
Нет, дружок, то Зверь пришел,
Тебя он хочет съесть.

– Тут нет ничего смешного, Сиан. – В ней поднимался гнев, пропахший сожженным до угля мясом. – И сейчас я объясню тебе, что́ я такое, раз уж тебе так интересно. Но, может статься, тебе захочется побыстрее оказаться на берегу, потому что я обещаю: ты не сможешь оставаться со мной рядом ни секунды, когда узнаешь правду.
Сиан сложил руки на груди и откинулся назад, будто собираясь вздремнуть:
– Ух, напугала…
– Отлично, – сказала Алис. – Ты все шутишь. Так знай: никакая я не девушка. Я пожирательница душ.
Ну вот. Все сказано.
Сиан долго смотрел на нее. А потом засмеялся. Он хохотал громко и безудержно, шлепая ладонью по воде.
Обжигающий стыд волной окатил Алис с ног до головы. Одно дело, когда тебя считают Злом, и совсем другое – когда над тобой смеются.
– Тут не над чем веселиться, Сиан. Уж кому, как не тебе, это знать. Я такая же тварь, как те, что убили твоих родителей. И я тоже способна причинить тебе вред. Не по злому умыслу, поверь. Я просто ничего не могу с собой поделать.
Юноша изменился в лице, и Алис укорила себя: она отняла у него улыбку. Потом Сиан снова заговорил, очень мягко, и сквозившая в его голосе печаль охватила их обоих.
– И как именно ты собираешься украсть мою душу, красавица Алис?
– Я… – Алис замолчала.
Она снова вспомнила Форда и Керис. И волка. Что она тогда чувствовала? С Фордом и Керис все было просто. Ею двигала ненависть. А волка она убила от страха. Алис вздохнула и подняла взгляд на Сиана: карие глаза внимательно смотрят на нее, ожидая продолжения. И снова она задалась вопросом: что же она скрывает от него, какую глубоко запрятанную темную тайну? Да, она скрывает мерзкую правду о самой себе. Она грязная и отвратительная. Из-за нее умерли мама и папа, поэтому ее нельзя любить. И это она навлекла страдания и смерть на Мать и Отца. Она сама призвала Анжелику, и та прикасалась к ее лицу и заглядывала ей в сердце.
Все в ней дурно и ложно до такой степени, что уже не исправишь. Какой путь к добру она может найти? Такая, как она, искалеченная и калечащая других?
Сиан по-прежнему смотрел на нее с нежностью и готовностью выслушать. И тогда она начала говорить. Она рассказала ему всё. О том, как прикасалась к людям и животным, заглядывала внутрь, проникала в них. О Звере в лесу. О Бенедикте и Анжелике, об ужасе осознания, что сама превратилась в такое же чудовище. Она рассказала о Керис и Форде. И о волке. О Провале в горах и о том, как эта страшная яма постепенно поглощает все живое. Она рассказала, что каждую ночь просыпалась на дереве, о последней встрече с Анжеликой, о том, что еда на вкус кажется ей золой, и о том, другом голоде, что скручивал ей живот.
Сиан вздрогнул и подался назад.
Вот оно. То самое выражение, которого Алис и ожидала. Отвращение. Она сбросила все покровы, и он счел ее гадкой. Как только понял, что она и правда такая же тварь, как те, что убили его родителей. Она закрыла лицо руками:
– Я отвратительна.
– Нет, о нет, Алис. Не плачь, прошу тебя. – Сиан наклонился вперед, насколько было возможно, чтобы не перевернуть лодку, и взял ее за руки, сжав ее ладони своими.
Нет, невыносимо смотреть на него. Лучше перевести взгляд на деревья у воды. Их корни обнажились, ветви изогнулись и стали похожи на плечи, а сами деревья напоминали чудовищ.
– Ты думаешь, что я омерзительна. Я не упрекаю тебя. Я и сама так о себе думаю.
– Я думаю только о том, что теперь мне понятна твоя неизбывная печаль. А как же иначе, если ты держала все это в себе? И так плохо о себе думала?
– Что ж, – сказала Алис, пожав плечами. – Это правда. Все во мне мерзко.
Сиан не позволял ей отвернуться, притягивал ее взгляд:
– Послушай, Алис… Прежде всего, хочу сказать: способность проникать в людей я назвал бы даром, а не проклятием. И сколько душ ты забрала? Ты остановилась, прежде чем действительно навредила Керис и Форду. А что касается волка, если бы ты первая не убила его, он сам убил бы тебя.
Алис покачала головой:
– Ты не понимаешь. Я больше не здесь, Сиан. Я хочу быть здесь, но меня уносит прочь. Я чувствую это. Теряю себя.
– А я тебя не отпущу. Твое место здесь, со мной. – Он протянул руку и снова повернул ее к себе. – Как ты не понимаешь, Алис? С тобой плохо обращались. Ужасно, что твои мама и папа умерли. Тебе было всего семь лет, когда пожиратели душ их убили. Что ты могла сделать? Взрослые мужчины во всех деревнях прячутся по ночам за деревянными оградами, а ты считаешь, что семилетней девочке под силу что-то изменить? Тебя вырастили в Дефаиде Мать и Отец, они любили тебя, Алис. Вот почему они столько сделали для тебя. И ты тоже любила их. Не твоя вина, что они умерли. Это твоя потеря. Разве ты не видишь?
Алис смотрела на него, чуть приоткрыв рот. Ей хотелось впитать его слова, почувствовать их на вкус, проглотить, наполниться ими. Она открылась ему, не утаив ничего, вытащила на свет самое гадкое и уродливое, что находила в себе. И теперь Сиан держит в ладонях эту правду, словно чудесный дар, и не отшатывается в ужасе. И притягивает к себе ее, Алис. Возможно, ему удастся удержать ее здесь, привязать к своему миру. Набросить завесу на ее пороки. И тогда, может быть, внутренний свет в ней зажжется снова.
Она подавила желание возразить. Приглушила внутренний голос, нашептывающий: «Не так все просто, девочка, внутреннее чудовище нельзя утихомирить». Только одно могло заставить замолчать этот голос хотя бы на мгновение. Она вскочила, обвила руками шею Сиана и поцеловала его.
И вдруг – везде вода, мокро и холодно, и Сиан снова смеется, крепко обнимая ее: лодка перевернулась, и они упали в воду, а на сердце у Алис стало тепло и спокойно.

* * * 

Они возвращались в лагерь, держась за руки. Болотная вода текла с них ручьем. Оставалось одолеть последний подъем, на котором заканчивалась залитая водой земля и начиналась суша, когда Алис услышала гул голосов, будто множество людей говорили одновременно. Похоже, все обитатели Лэйкса собрались в огромную толпу. Кто-то обернулся и увидел приближающихся Алис и Сиана, и тогда толпа расступилась, и оказалось, что в центре ее – они, дети Гвениса.
Первыми Алис увидела Инид и Мадога. Оба держали на руках детей, но Инид, едва увидев Алис, передала ребенка Бети и бросилась к подруге.
Обнимая Инид и принимая ее объятия, Алис почувствовала, что с плеч свалилась невероятная тяжесть. Сейчас, кажется, она могла бы взлететь.
– Ты вся будешь мокрая, – спохватилась Алис.
Инид отстранилась, заулыбалась и погладила подругу по щеке такой знакомой шершавой ладонью.
– Вы дошли, – сказала Алис. – Вы нашли нас.
– Алис, радость моя, мы бы никогда не перестали тебя искать, – ответила Инид и повернулась к Сиану: – Мы у тебя в долгу. Паул рассказал нам, как ты спас нашу Алис.
Сиан комично закатил глаза:
– Уже успел разболтать.
Алис подошла к другим детям. И первым делом – к Рену. Он держался застенчиво, не так, как раньше. Она вспомнила их последнюю встречу: у Алис на голове была ведьмина узда, звенели колокольчики. Неудивительно, что мальчик отстраняется. Алис протянула руку и коснулась шелковистых волос. Рен покорно дал себя погладить, но смотрел при этом в землю. Потом девушка повернулась к остальным, считая их по головам. Одновременно она вела пальцем по лежавшему в кармане штанов лоскутку с вышитыми на нем именами – который, конечно, насквозь промок.
День кончался, стало темнеть, и в Лэйксе начали разжигать костры и приступили к приготовлению пищи. Для новоприбывших ставили передвижные палатки и временные укрытия. Потом все уселись вокруг костров и принялись за еду. И конечно, начались рассказы. Все улыбались. Но когда солнце зашло и наступила ночь, Алис заметила, что в позах новоприбывших появилась настороженность: ни Ограды, ни овец, которых нужно стеречь.
– Здесь безопасно? – спросил Мадог и огляделся по сторонам. – У вас даже заборов нет.
Паул поднес кружку к губам:
– Парень, сейчас нигде не найдешь безопасного места.
Думаю, ты теперь уже сам понял. Мы слышали, как пожиратели душ охотятся в горах. Когда-то и с родителями Сиана там случилась беда. И кое-кто из торговцев не вернулся в Лэйкс после поездок по деревням. Остается только гадать, что с ними произошло. – Паул покачал головой и отхлебнул из кружки: – Но, похоже, пожиратели душ не любят толпу. Им больше по нраву одиночки, легкая добыча. Как волкам.
– А как же Дефаид? – возразил Мадог. – Не сказать, чтобы легкая добыча.
– Верно. – Торговец снова покачал головой. – Тут не поспоришь. Но если подумать… Они там, в Дефаиде, сидели, как кролики в норе. Только одни ворота оставили, и когда начался пожар, люди оказались в ловушке. Мы здесь не в ловушке. И держим ушки на макушке.
Алис подняла брови, но ничего не сказала. По ночам, когда она просыпалась на деревьях и тайком возвращалась к себе в палатку, ее ни разу не засекли. Если бы Анжелика, Бенедикта и Дельвин захотели напасть на Лэйкс, это не составило бы труда. И, как и Мадог, Алис удивлялась, почему пожиратели душ до сих пор сюда не сунулись. Она подумала о Провале. Нельзя успокаиваться из-за прихода детей Гвениса. Ей все равно придется уйти. Она должна. Только так все остальные уцелеют.
Разговор коснулся ночи, когда сгорела Ограда.
– Я дежурил на одной из башен, – рассказывал Мадог, – и могу поклясться, что я ничего не видел и не слышал. И только когда запахло дымом, я понял, что дело неладно. Тогда я дунул в свисток. И все остальные дозорные тоже засвистели.
– Получается, огонь распространялся быстро? – спросил Паул. – Не верится, что такая мощная Ограда рухнула в одночасье.
– Пламя перекидывалось быстро, это да. И занялось сразу в нескольких местах. Но сгорела Ограда не из-за этого. – Он покачал головой. – Мы, дети Гвениса, считали, что свистки должны призвать на помощь. Но я попросту забыл, как на самом деле поступают деревенские, заслышав свисток. Они прячутся.
Сиан изумился:
– Ты хочешь сказать, пока вы свистели и пытались потушить огонь, деревенские заперли двери и укрылись в погребах?
– Ровно так и произошло, – ответил Мадог. – А дозорных было слишком мало, чтобы справиться с огнем. Наконец тот олух, что сидел в сторожевой будке, начал колотить в дверь верховного старейшины и сумел убедить его, что на тушение пожара надо созвать всех, кто есть. – Он помолчал. – Но к тому времени огонь уже распространился по всей Ограде. Мы могли и дальше лить воду, но это уже было все равно что заливать пожар наперстками. Так что мы оставили Ограду догорать.
Бети неловко кашлянула.
– Тот парень из Дефаида, всадник, который рассказал нам о случившемся…
– Алек, – подсказала Алис.
– Ага, он самый. Так он болтал что-то насчет пожирателей душ. Что они вроде как заманивали людей в лес.
– Ну да, – отозвался Мадог. – Потом пришли пожиратели душ. Это они устроили пожар, я так понимаю. И как только Ограда рухнула, началось пение. Мне, конечно, рассказывали о пожирателях, но если бы я сам, своими ушами, неуслышал, как они поют, то никогда бы не поверил, что они способны вселять такой ужас. Как будто кто-то заползает в тебя, разрывает на части сердце, отщипывает кусочки мозгов, что-то ищет.
– Вы их видели? – спросила Алис.
– А как же, – кивнула Инид. – Две женщины и с ними… мальчик.
– Это был Дельвин, Алис, – сказал Мадог. – Я понимаю, верится с трудом. Дельвин ушел от нас очень давно. Но это был он. Его светлые волосы я узнал бы где угодно.
– И он совсем не изменился, – добавила Инид. – По-прежнему ребенок, хотя он был бы твоим ровесником.
– Он шел за нами даже после того, как мы покинули Дефаид, – сказал Мадог. – Крался вслед по лесу и ночами звал нас.
Инид погладила его по руке.
– Мадог спас нас, – объяснила она. – Когда мы увидели, что Ограды больше нет, он отправил Элидира за детьми с пастбищ, и тогда мы все просто… ушли. – При этих словах Инид улыбнулась.
И Алис тоже улыбнулась. После стольких лет жизни с ощущением, что деваться некуда, что так будет всегда, просто взять и уйти, пешком…
– А что же старейшины, они пытались остановить вас?
– А что они могли сделать? – пожал плечами Мадог. – Верховный угрожал мне изгнанием. – Он засмеялся. – Можешь себе представить? Ограда догорает у него на глазах, а он разглагольствует. Я сказал ему в ответ: «Прошу прощения, брат Фаган, изгнанием откуда?»
Алис прижала ладонь к губам:
– Не может быть!
– Именно так и я сказал, – заявил Мадог и горделиво огляделся, но тут же снова помрачнел. – Давно надо было увести оттуда всех детей Гвениса. – Он взглянул на Инид. – Она умоляла меня это сделать. Но я боялся. Думал, пусть Дефаид не самый лучший дом, но все-таки дом. Мы сыты, у нас есть крыша над головой. Но жизни нам там не было, и мне за себя стыдно. Никогда, никогда не прощу себе, что так долго держал вас в Дефаиде.
Алис взяла Мадога за руку, и он вздрогнул. Она раньше не прикасалась к нему.
– Ты делал то, что мог. И все мы, остальные, тоже.
– А какую жизнь я уготовил Рену? Допустим, малыши ничего не вспомнят. Но Рен! Будь я проклят! Страшно вспомнить о тех ночах, когда у меня на глазах мой мальчик брел через ворота на пастбище, одинокий, усталый. Я рассказывал ему про океан, хотя должен был увезти его туда. А не просто болтать.
Инид все это время сидела рядом с Мадогом; один из близнецов лежал у нее на коленях. Она выглядела намного спокойнее, чем в последнюю их с Алис встречу. И моложе: почти та же сонная девочка, которая открыла Алис дверь много лет назад в Гвенисе, когда все началось.
Но тут Инид вздрогнула. Она огляделась по сторонам, будто очнувшись от глубокого забытья, и схватила Мадога за руку. Ее пальцы впились ему в кожу.
– Где Рен?
Все стали озираться, бормоча какие-то слова, но Рена не было видно. И вскоре поднялся крик, началась паника. Инид в ужасе смотрела на Алис:
– Где наш мальчик?

Глава 33

Несколько человек остались с маленькими детьми, остальные разделились и пошли с факелами через болота и вдоль озер искать Рена. Сиан возглавлял поиски – он лучше всех знал окрестности. Без его опыта бродить по болотам в темноте было очень опасно. Мадог больше всего боялся, что Рен упал в воду. Из-за рассказов отца про синюю ленту моря, окружавшую Бид, мальчику, возможно, не терпелось увидеть, как блестит вода, и зайти в нее.
Может быть, думала Алис, Рен просто хотел посмотреть на воду. Если так, остается надеяться, что ему хватило вида озер и он не стал в них заходить, мочить ножки и погружать пальчики в тину болот. Именно этого боялась Инид. Поэтому Мадог и держался около жены, чтобы она сама не кинулась в болотную жижу и не увязла в тине.
Алис задержалась. Ее мучила мысль, что самая большая опасность для Рена таится не в воде, а в лесу. Она отстала от других, проследила за мельканием факелов среди болот, а потом повернула обратно и принялась звать Рена, умоляя его показаться, если он прячется в лесу.
Мысль о Дельвине, преследовавшем детей на протяжении всего пути из Дефаида, не давала ей покоя. Неужели тот дождался нужного момента, чтобы заманить Рена в чащу? Хотел найти себе товарища для игр или задумал кое-что похуже? Дельвин больше не ребенок – он даже не человеческое существо. Разве ему хочется играть? Он голоден. Поэтому он звал ее тогда ночью. Не ради дружбы, а чтобы устроить себе чудовищную трапезу.
Или в лесу бродят Анжелика и Бенедикта? Заманивают Рена пением? Ведь Анжелика уже пыталась звать его раньше, хотела, чтобы Рен пошел за ней. Алис ускорила шаг. Ее не заботило направление, потому что она уже уловила запах, который, она не сомневалась, исходит от Рена. От мальчика пахло молоком, чистым, прозрачным дождем и землей под ногтями.
– Рен! – позвала она. – Рен. Это Алис. Пожалуйста, выйди.
Она уловила мольбу в собственном голосе и ощутила эгоистичное желание найти малыша не ради него самого, а ради себя. Не потому, что любила его как брата, а потому, что не могла больше выносить горе.
Вот что-то белое мелькнуло среди деревьев. Неужели Дельвин? Но нет, над белой рубашкой виднелась темная шапка волос, и силуэт не плыл, а сидел на корточках. Прятался. Какое облегчение!
– Рен, это я, Алис. Ты напугал всех до смерти. Иди ко мне скорее. – Она протянула мальчику руку.
Рен посмотрел на нее, и по-детски круглые глаза сузились. Алис снова втянула воздух. Молоко створожилось и запахло кислым. Так пахнет подозрение. Малыш боялся ее.
Боялся ее! Вот почему он убежал в лес – хотел спрятаться от Алис.
Облегчение переросло в гнев. Смертельную обиду. Этот мальчик, которого она обнимала во сне и прижимала к себе, теперь боялся ее. Она любила его, считала родным, надеялась, что они станут одной семьей. А теперь он видел в ней то же, что видели дети Дефаида. Чудовище. То самое, которым она и была.
Да как он смеет?!
Гнев сгорел и превратился в горький пепел. Алис сделала шаг вперед. Рен отпрянул и вцепился в дерево за спиной. Оглянулся по сторонам в поисках места, куда можно заползти или залезть. Алис поймала себя на том, что тоже ищет взглядом такое место. Ее забавляло, что мальчик надеется убежать от нее.
Пожелай она хотела схватить его, ей никто не помешает.
Именно так она и думала – не с ужасом, а с удовлетворением. Осознание собственного могущества приподнимало ее над землей. Рен – ничтожное создание, не то что она, Алис. Как он смеет судить ее? Ту, которая стольким пожертвовала ради него. Рисковала быть наказанной, если не хуже. Но раз уж даже Рен считает ее Злом, почему бы ей не стать Злом? Земля осталась где-то внизу, но Алис это совершенно не беспокоило. Она парила в воздухе.
Рен в ужасе закрыл глаза ладонями и закричал, призывая родителей. Исходящий от него волнами запах превратился в тошнотворную смесь страха и мочи, когда мальчик уже не смог сдержаться.
Стыд навалился на Алис толстым одеялом, его тяжесть придавила ее к земле, загоняя обратно в саму себя. Она хватала пальцами листья и землю, в попытке убедиться, что сейчас она здесь, из плоти и крови, что она не бесплотная тень. Алис подняла взгляд на испуганного ребенка и хриплым шепотом произнесла:
– Рен, беги. Вон в ту сторону. К маме и папе, Рен.
Потом Алис уткнулась лицом в руки и зарыдала. И только по топоту быстрых ножек и шуршанию листьев она поняла, что мальчик благополучно убежал.

* * * 

Алис вернулась в лагерь намного позже, наверное, через несколько часов. Она понятия не имела, сколько времени прошло. Было тихо, все уже спали. Все, кроме одного человека, оставшегося у костра. Увидев ее, он поднялся.
– Алис, – только и сказал Сиан, а потом притянул ее к себе и стал целовать. – Ты так замерзла. Садись.
Он подвел ее к бревну, на котором сидел. Костер горел совсем близко, не дальше фута. Сам Сиан устроился рядом и набросил девушке покрывало на плечи. Она поежилась, и он еще крепче прижал ее к себе. Алис силилась почувствовать его тепло, но холод, казалось, навеки поселился в ее сердце.
– Я напугала Рена в лесу. Видимо, все продолжается. Я становлюсь одной из них.
Сиан покачал головой:
– Нет, Алис. Ты лишь считаешь себя плохой. Ты никогда не смогла бы причинить Рену зло. Ты не такая, пойми. Он был один и испугался, но не тебя.
– Тебя ведь не было там, Сиан. Ты не видел, как Рен смотрел на меня. И он не ошибся. Я чувствовала себя чудовищем. Как будто я способна совершить чудовищные вещи. И мне хотелось их совершить.
Сиан снова притянул ее к себе и поцеловал в волосы.
На мгновение Алис приникла к нему, но затем уперлась руками ему в грудь и мягко оттолкнула:
– Ты должен выслушать меня сейчас. С детских лет за мной следуют, как тень, три существа. Это Анжелика, Бенедикта и Зверь. Каждый день я гадала, когда увижу их снова. Почему я вообще их вижу. Чего они от меня хотят. И чего я хочу от них. Каждый день они заставляли меня задаваться вопросом, кто я и что я. Я не успокоюсь, пока не пойму.
– Как же ты это поймешь? – спросил Сиан. – Почему ты не можешь просто поверить, что ты хорошая, Алис? Почему ты не слушаешь меня, когда я говорю это тебе?
Алис смотрела на него. Она знала, что, если бы он мог все сделать за нее, он бы так и поступил. Она была уверена в его любви, как ни в чем другом. Он хотел, чтобы она была счастлива, и счастлива именно с ним. Но этого не случится. Душа ее приняла эту утрату.
– Нет. Я хочу тебе верить. Но не могу.
– Я не понимаю, Алис. Ты наконец пришла. Все остальные дети тоже здесь. Может быть, не надо так серьезно ко всему относиться? Может, стоит легче смотреть на вещи?
Алис взяла его за руку:
– Сиан, я должна кое-что сделать. В прошлую ночь Зверь явился ко мне во сне. Много лет назад он рассказал мне о Провале в той горе – огромной дыре, которую создали Анжелика и Бенедикта. С тех пор Провал вырос. Он уничтожит всех нас, если его не закрыть. Так мне сказал Зверь, и я верю ему. Я чувствую, что он прав. Поэтому, останусь я тут или нет, никто из нас не будет счастлив до тех пор, пока я не закрою Провал.
– Но почему именно ты?
Алис пожала плечами:
– Потому что я такая же, как Анжелика и Бенедикта. Так сказал Зверь.
– Но как ты закроешь Провал?
– Не знаю, но надеюсь, что Зверь мне объяснит.
– Тебе нельзя идти одной, – заявил Сиан. – Я знаю эту гору, а ты нет. Я хочу тебе помочь.
Она не ответила. Вместо этого она положила голову юноше на плечо и долго смотрела на огонь, пока глазам не стало горячо. В следующие несколько часов Сиан выдвинул десяток обоснований своего предложения. Он готов ей помочь, когда она пойдет на гору. Помочь ей понять, как закрыть Провал и спастись самой. И каждый раз Алис отвечала одно и то же. Только она сама может себя спасти. Она знает это. И еще она знает, что тьма в ее душе будет расти, и тогда Алис причинит вред тем, кого любит, – даже Сиану. Вот почему он должен остаться здесь.
– Сиан, – сказала наконец Алис, решив воспользоваться его же аргументом, – ты ведь доверяешь мне? Ты сам постоянно так говоришь. И клянешься, что любишь меня.
– Ну конечно, Алис.
– Если ты доверяешь мне и любишь меня, тогда позволь мне пойти одной. Если ты не отпустишь меня сейчас, я ускользну в твое отсутствие…
Она вспомнила, как исчез Дельвин. И чем он стал.
Алис стиснула руку Сиана:
– Я должна идти, потому что люблю тебя. Потому что должна уничтожить тень, живущую внутри меня. Тогда я смогу вернуться к тебе.
И Сиан отступился. Она не оставила ему выбора. В предрассветный час он помог Алис собрать вещи, которые понадобятся ей в пути: еду, бурдюк с водой, одеяло и промасленное полотно, чтобы соорудить укрытие. Держа девушку за руку, он повел ее к тропе, которая, как он сказал, быстрее всего приведет на гору. Когда они добрались к началу тропы, Алис повернулась к Сиану и сказала, что ей пора.
Юноша прислонился к дереву и, сложив руки на груди, посмотрел на нее:
– Я буду ждать тебя здесь, Алис.
Она тоже сложила руки:
– Да? Правда? И долго? Несколько дней? Недель?
– Если понадобится, вечно. – Он улыбался, но только слегка.
– Тебе нечего есть, – возразила Алис.
– Чем дольше тебя не будет, тем меньше мне потребуется пищи. Я врасту в это дерево. – Сиан откинул голову назад, касаясь затылком ствола. – Я стану деревом, а дерево станет мной. Когда ты вернешься, то увидишь очертания моего лица и тела на коре. И тогда ты сможешь поселиться здесь, у подножия дерева, и спать под моими ветвями. – Он подался вперед и схватил Алис за руки, притягивая к себе. – Ты будешь видеть сны, и в них мы будем вместе. – И он поцеловал ее.
И странно: впервые с того момента, как она решила покинуть Сиана и всех остальных, последовать за Зверем и противостоять тому, что ее ожидает впереди, Алис снова почувствовала себя окрепшей и цельной. Не осталось ни тьмы внутри, ни вкуса золы во рту. Она закрыла глаза и постаралась запомнить прикосновение губ Сиана к своим губам, трение его щеки о ее щеку и свежий запах соли и воды. А потом она высвободилась из его объятий и зашагала по тропе, изо всех сил стараясь не обернуться.

* * * 

Алис собиралась подниматься день и ночь напролет, чтобы поскорее добраться до Зверя, но переоценила свои силы. Она не утратила решимости, однако тело подводило ее. Мгновенно наступила кромешная темнота, потом поднялась луна. В ее сиянии виднелись очертания деревьев, но валуны скрывались в тени, и Алис несколько раз упала.
Поэтому она решила сделать привал. Алис не чувствовала голода и даже вообще забыла про еду, но ноги уже едва держали ее, поэтому она поняла, что надо подкрепиться. Девушка сжевала несколько сушеных плодов и проглотила кусок овсяной лепешки. Ее тут же вырвало. Алис постаралась не думать о том, что означает неспособность принимать нормальную пищу. Надо поспать, сказала она себе. Растянув промасленную холстину, девушка соорудила палатку и, свернувшись калачиком под одеялом, заснула.
Проснулась она резко, как от толчка. Она сидела на дереве.
Алисссссссс .
Алис огляделась по сторонам, всматриваясь в темноту. Ей казались совершенно естественными легкий ветерок, окружающее пустое пространство, отсутствие постели.
Алисссссссс .
Дельвин. Она помнила этот скребущий голос, как будто что-то царапалось внутри головы.
Алисссссссс. Приди-ииииииии. 
Она отпустила ветку и соскользнула вниз. Оказавшись на земле, она всмотрелась в стылую темноту. На горе было намного холоднее.
И тут Алис увидела его. Светлые волосы блестели в лунном свете, мелькая в зарослях, будто Дельвин играл с ней.
– Что тебе нужно? – спросил она.
Он поплыл, быстро лавируя между деревьями, потом снова выглянул из-за ствола.
– Хватит прятаться, Дельвин. Я знаю, что ты такое.
– А может быть, и я знаю, что ты такое. – Он засмеялся, как ребенок, который играет на школьном дворе. Но только смех его был пронзительным и жутким.
И вот он выступил из темноты, уже без всяких уверток или игривости, и его лицо – о нет, оно отнюдь не было детским.
Как Алис могла считать его ребенком? Или ей отчаянно хотелось снова найти своего Дельвина, того мальчугана, в руку которого она вцепилась тогда, падая с Ограды? С которым они сидели сердце к сердцу? Но сейчас она видела не Дельвина. Представшее перед ней существо было совершенно на него не похоже. Прозрачная кожа на скулах натянулась, а прежде зеленые глаза стали черными. Такими черными, что напоминали две дыры в голове, в которые можно провалиться.
И как только Алис заглянула в эти дыры, в сердце словно вонзился крючок. Потом за него потянули. Она схватилась за горло. Э, нет.
– Нет, Дельвин. Со мной тебе это не удастся. Я не такая, как те бедные души, которые ты сожрал.
Тянуть перестало. У Дельвина не было над ней власти, и Алис знала почему. Его выдало лицо – или ей просто удалось разглядеть его настоящий облик. Возможно, именно эта способность видеть суть вещей за привычными чертами так отличает ее от других. Способность видеть, что красота может быть безобразной. И что не всегда добро и зло оказываются там, где ожидаешь, или там, где тебе велели их искать. Теперь Алис видела, что этот Дельвин – не ее прежний друг, что убежал, оплакивая братьев. Тот мальчик давно умер. А этот Дельвин – нечто совсем другое, и Алис смогла увидеть его таким, каков он есть. Увидеть, что под покровами, там, где должно биться горячее сердце, остался лишь пепел.
Лицо Дельвина как-то смялось, искорежилось, и он рванулся к ней. Алис чуть не отступила, но тут же овладела собой и не сдвинулась с места. И он остановился. Коснулся своего лица, как будто мог себя видеть. Видеть, как в ее глазах отразилась его чудовищная сущность. Посмотрел на руку, такую же костлявую, как и лицо. И поплыл прочь, все дальше и дальше, пока не исчез в дебрях горного леса, и Алис потеряла его из виду.

Глава 34

На следующее утро Алис с уверенностью поняла, что встретится со Зверем еще до заката. Она ощущала его присутствие, как будто он был где-то неподалеку и сопровождал ее. Она всматривалась в лес по обе стороны от тропы и впереди себя, но он не показывался. Стояла мертвая тишина. Поесть Алис не смогла и ослабела от истощения. Мертвое лицо Дельвина всю ночь стояло у нее перед глазами, терзая ее, и она так и не смогла заснуть. По дороге она откусила кусочек яблока, и желудок немедленно взбунтовался. Она выплюнула кусочек и бросила яблоко в кусты, где оно и упало – у самых костистых лап Зверя.
– Иди. Время пришло. 
Он прыгнул вперед и исчез в лесной поросли. Алис метнулась за ним в чащу, думая только об одном: ей не угнаться за существом с крыльями. А потом она увидела, как Зверь приземлился далеко впереди, и бросилась к нему.
Так они и продвигались вперед. Уже давно легкие Алис сжигали холод и переутомление, она сбилась со счета, сколько раз падала. Кожа под тканью штанов была расцарапана в кровь. Миновал полдень, близился вечер, и небо из золотистого стало розовым. Крутой подъем становился все более трудным, и вот наконец Алис, подняв взгляд, увидела над собой Зверя. Он стоял на выступе скалы высоко у нее над головой, а из-за его спины заходящее солнце струило последние лучи, и Алис пришлось сильно сощуриться.
Девушка проворно полезла наверх, к нему. Когда она почти добралась до вершины, Зверь сложился пополам и завис над ней, схватил ее за руку длинной когтистой лапой, поднял и, перенеся по воздуху, поставил на плоскую скалу, после чего отпустил ее руку. Алис подняла взгляд. Вот он, Зверь. Огромный и мохнатый, крылатый и клыкастый, он выглядел устрашающе, но казался добрым. Алис хотелось спросить его, каков он на самом деле, но она понимала, что не получит ответа. С тем же успехом она могла спрашивать у ветра, хорош он или плох. Как и ветер, Зверь не был ни злым, ни добрым. Было время, когда Алис стремилась оставаться хорошей. Теперь же она желала только одного: быть как Зверь. Ни тем и ни другим. И все-таки она боялась, что зла в ней больше, чем добра.
Зверь не смотрел на нее. Его глаза были устремлены вперед, и вслед за ним Алис тоже посмотрела туда.
Совсем рядом серые камни сменились травой и низкорослыми кустами. Но на самом деле от них сохранилась только форма. За скалой все превратилось в пепел. Трава рассы́палась в пыль, когда Алис и Зверь ступили на нее. Кусты распались, едва девушка провела по ним пальцами. Она взглянула на руку и увидела, что пальцы и ладонь покрыты черной пылью.
А дальше зиял глубокий черный Провал. Он был достаточно велик, чтобы поглотить весь Дефаид. Запах, исходящий из Провала, был… никаким. Запаха не было вообще, как не было света, звука или признаков жизни – ничего, что обозначало человека или животное. В этой глубокой дыре ничто больше не существовало. В самых мрачных снах, в самые безнадежные моменты жизни Алис не приходилось ощущать такую противоестественную пустоту, какая накрыла ее сейчас.
– Мне страшно, – произнесла Алис. – Ты сказал, что я пойму, как закрыть Провал, когда наступит время. Но я не понимаю.
В пустом желудке поднималась паника. Алис думала, что интуиция, которая всегда подсказывала ей причину недуга, когда она прикасалась к больному, – та самая, что направляла Мать, когда та лечила страждущих, – возродится в ней, если она подойдет близко к Провалу. И тогда она сможет залечить эту рану в земле, как учила Мать, поймет, как изгнать отраву. Но чернота Провала, зияющая перед ней, продолжала расширяться, разрывая землю и скалы. У Алис не осталось сомнений: еще немного, и весь Бид рухнет в эту пропасть. Девушка в ужасе отшатнулась.
– Пожиратели душ породили этот Провал. Чтобы закрыть его, ты должна остановить их. Если ты этого не сделаешь, все мы станем черным Провалом. Мы превратимся в ничто. 
– Но почему ты не можешь остановить их? Почему это должна быть я? – Она ненавидела себя за трусость, но ужас уже расцвел в ее сердце.
– Чтобы остановить их, надо быть такой же, как они. Я – не как они .
– А я как они, – сказала Алис.
Это была мерзкая правда. Во рту она чувствовала ее отвратительный вкус. Сколько раз Алис ни пыталась оттолкнуть эту правду, исторгнуть из себя, она всегда возвращалась. Вот почему она нужна Зверю. Потому что она Зло. Ему нужно исчадие Зла, чтобы справиться со Злом.
– Ты как они. Но ты – не они. 
Как они, но не они. Как они, но не они. Алис повторяла эти слова про себя, пытаясь поверить. Значит, у нее еще остается какая-то возможность. Остается выбор. Вот, оказывается, каково это: знать, что у тебя есть выбор, и страшиться его. Солнце опустилось за горизонт. Мир перед Алис темнел. Громадность Провала подавляла ее, такую ничтожную по сравнению с ним.
– Где я найду их?
– За тобой следует мальчик – пожиратель душ. Тебе не придется его искать .
– А сестры?
– Одна здесь, со мной. Она расскажет тебе, как найти другую .

* * * 

В темноте Алис последовала за Зверем до входа в пещеру. Он указал ей на светильник и огниво:
– Зажги и войди. Я тебя оставлю. Ты должна идти одна .
Зверь присел на лапах, прыгнул и унесся на кожистых крыльях в черное небо.
Алис вошла в пещеру. Спертый воздух здесь был более сырым и холодным, чем снаружи. Светильник освещал только скалы по обе стороны от прохода, камень над головой и под ногами. Воздуха не хватало. Собственно, воздуха не было вообще. Девушка подавила желание убежать, броситься вон из пещеры. Шли минуты, но она продолжала двигаться вперед. Наконец стены узкого прохода расступились, и глазам Алис предстало более просторное помещение. В глубине, на полу у стены, сидела женщина.
Ноги подтянуты к подбородку, лица не видно – она опустила его на колени. Руки прижаты к груди. Измазанные грязью волосы с запутавшимися в них листьями и веточками полностью скрывали фигуру. Алис не могла разглядеть лицо женщины, но знала, что это не Анжелика. Ее Алис ощущала совсем по-другому.
– Бенедикта? – окликнула женщину Алис.
Та подняла голову и откинула волосы.
Какое омерзительное лицо. Когда-то Алис находила его прекрасным, теперь же оно стало уродливым. Иссохшим. Щеки ввалились, глубокие тени залегли под глазами. Под истончившейся кожей угадывался череп. Огромные черные глаза без белков, одни только зрачки. Губы лиловые, как будто смерть оставила на них свой отпечаток.
Разум покинул Алис. Ей хотелось только одного: убежать отсюда.
– Да, я Бенедикта, – произнесла женщина. – Я ждала тебя. Зверь обещал мне, что ты придешь.
Алис скорее ощущала голос Бенедикты, чем слышала его. Фигура не двигалась, но ее голос каким-то образом звучал внутри Алис, прокрался в грудь, обволакивал сердце. Девушка впитывала бездонное отчаяние Бенедикты, воспринимая его как собственное. Ее тоска отзывалась в Алис, и она почувствовала, как тяжко страдает Бенедикта – и все равно остается опасной. Смертельно опасной. Нельзя ей поддаваться, даже на мгновение, или Алис никогда не выйдет из этой пещеры.
– Почему ты здесь? – спросила девушка.
– Чтобы меня убили, – ответила Бенедикта. – Не могу. Не могу больше. Пропал голод. Осталась усталость. Так устала. Хочу отдыха.
Слова Бенедикты глухо звучали в груди Алис, но она не верила им. Не доверяла. Бенедикта и Анжелика обещали отдых детям Гвениса. А приносили смерть. Хуже того, они затягивали их в Провал. Превращали в ничто.
Алис вспомнила рассказ Анжелики об уходе Бенедикты – сестра покинула ее из-за ревности к Дельвину. Интересно, что скажет Бенедикта.
– Почему ты не с Анжеликой?
Бенедикта покачала головой:
– Я умоляла ее остановиться. Дать нам отдохнуть. Но Анжелика никогда не остановится. Ее голод неутолим.
– Анжелика говорила, что это из-за Дельвина. Что ты ревновала и призывала бросить его.
Бенедикта выгнула спину и испустила громкий вопль. В нем звучала такая страшная мука, что Алис поскорее заткнула уши, чтобы не слышать, как эхо разносит его по пещере. Когда снова наступила тишина, Бенедикта спрятала лицо в ладонях и сказала:
– Это Анжелике надоел мальчик, когда он прокис и стал пахнуть гнилью. Когда он вообще перестал чем-то пахнуть.
Алис вспомнила давно умершего Дельвина, ребенка, превратившегося в пепел. Сестры уничтожили его.
– Я покинула Анжелику, – продолжала Бенедикта, – потому что со мной все кончено. Я готова стать ничем. – Она подняла на Алис взгляд черных потухших глаз. – И я хочу, чтобы ты забрала мою душу.
Алис отступила назад и изо всех сил замотала головой:
– Нет. Нет, я не могу. Если я заберу твою душу, Провал только расширится.
Алис представилось, как Провал растет и растет, поглощая Сиана, Паула, Бети, Инид, Мадога, Рена и других детей. Ей рисовались их лица, падающие в черноту. Она снова вспомнила облик Дельвина и то, во что превратило его пожирание душ. Что сделалось с сидящим перед ней существом.
– Я боюсь Провала, – сказала Бенедикта, – и все же он притягивает меня. Вот почему я здесь. Зверь сказал, что я могу уйти в Провал и стать ничем. Но у меня не получится. Я не могу.
– Так надо, – возразила Алис. – Тебе придется броситься в Провал, если Зверь говорит, что это единственный путь.
– Не единственный. Зверь сказал, что ты убьешь меня. – Из горла Бенедикты вырвалось шипение, не похожее на человеческий голос, лицо искривилось и сморщилось. – Он обещал: если я останусь здесь, ты это сделаешь.
Зверь говорил, что Алис поймет, как поступить. Но она ничего не понимала и чувствовала только отчаяние.
– Я должна остановить Анжелику! – воскликнула она. – Я не могу позволить ей и дальше забирать души. Она уничтожит всех нас. Ты знаешь, где она сейчас?
Лицо Бенедикты исказилось еще сильнее, рот скривился в подобии улыбки.
– А-а, сделка. Ты предлагаешь мне сделку? Я помогу тебе найти мою сестру, а ты за это заберешь мою душу?
Алис чувствовала себя побежденной. Она проиграла. Бенедикта слаба, но по-прежнему коварна, а ей нечего противопоставить злобной хитрости этой твари. Алис только хотела закрыть Провал и защитить тех, кого любит. Она надеялась тем самым очиститься. Но, возможно, для этого она уже слишком отравлена Злом. Она вспомнила тот день, когда они с Сианом катались на лодке. Неужели это было всего несколько дней назад? Сиан так верил в нее. Она подумала о Матери. Об Отце. О маме и папе. О своей подруге Гэнор. Обо всех тех, кого она любила и потеряла. Не смогла спасти.
Все сошлось в одной точке. Даже если ей не удастся спастись самой, она спасет Сиана. Спасет Паула и Бети, Мадога и Инид. И Рена. Маленького Рена, которого она так напугала. Если она и погибшая душа, пустая душа, но они-то нет.
– Хорошо, – произнесла Алис. – Я заберу твою душу, если ты поможешь мне найти Анжелику.
Бенедикта поползла к девушке на четвереньках, остановившись не совсем близко и в то же время слишком близко:
– Я скажу тебе, где найти ее. И тогда ты заберешь мою душу. Прямо сейчас.
Волоски на спине у Алис встали дыбом. Может, ей не дано быть хитрой, но, во всяком случае, она не так глупа.
– Нет. Ты пойдешь со мной. Ты приведешь меня к ней, Бенедикта. И тогда – да, я заберу твою душу.
Бенедикта облизала губы кончиком черного языка:
– Мне не нравится такая сделка. А если ты меня обманешь? Нас с сестрой уже обманывали.
– Я не собираюсь хитрить. Я знаю, что ты можешь читать во мне. Посмотри, и ты увидишь, что во мне нет лжи. Я только хочу остановить Анжелику. И тогда я сделаю то, что обещала.
Алис действительно собиралась сдержать слово. Она тоже хотела, чтобы все это так или иначе закончилось. И тоже слишком устала.
– Ладно. Договорились. Но если ты предашь меня… Я найду твоего парня, того высокого, с темными глазами. Он всегда смеется. Я вижу его, когда заглядываю тебе в сердце. Да… Он самый. – Пожирательница душ зловеще рассмеялась, обнажив серые зубы: – Я вижу его. Он совсем близко к тебе. Предашь меня, девочка, и я расправлюсь с ним, так что в одно мгновение от него и воспоминания не останется.
Гнев охватил Алис, как пламя, и от его едкого, жгучего запаха у нее защипало в носу. Но девушка подавила ярость, заставила ее уняться, прежде чем она захлестнула душу.
– Мы уходим завтра на рассвете, – произнесла Алис и повернулась, чтобы уйти.
Но Бенедикта подползла к ней вплотную и вцепилась в руку костлявыми пальцами:
– Ты выполнишь обещание. А не то я убью их всех.

Глава 35

Выбравшись наружу, Алис оказалась в кромешной темноте. Она глубоко вздохнула – после духоты, царившей в пещере, она никак не могла надышаться.
Провал был поблизости, она ощущала его, хотя и не могла видеть в темноте. Она не дошла еще до той черты, откуда начинался пепел, оставаясь среди низкорослых деревьев и обломков скал. Но Провал был совсем рядом. Он продолжал расширяться и становился все ближе. Ее сердце и душа чуяли его приближение.
Алис растянула навес и забралась под него, но сразу же поняла, что уснуть не удастся. Она вылезла наружу и развела небольшой костер, а потом вытащила из мешка бурдюк с водой. Страх перед предстоящим испытанием высосал из нее всю влагу.
Глоток воды приятно охладил горло. Время шло. Алис смотрела на пляшущие язычки пламени, и в голове у нее сменяли друг друга знакомые образы. Чаще всего ей виделся Сиан. Вот он пропускает пряди ее волос сквозь пальцы, целует ее. Но того трепета, который она всегда ощущала внутри, когда думала о нем, больше не было. Остались только печаль и отчетливое чувство потери. Обещание, данное Бенедикте, закрыло дверь к счастью, которое Алис могла бы обрести с Сианом. Если она исполнит желание Бенедикты, она превратится в одну из них. И тогда сама захочет найти свой конец в Провале. Может быть, именно к этому и подводил ее Зверь – ее и всех остальных. Всех вместе.
Игра огня привела девушку в оцепенение. Жар проникал под кожу, обжигал щеки, а больше она не хотела ничего чувствовать.
А потом, сквозь пламя, в темноте, она увидела две маленькие белые ступни.
– Алис.
Она подняла взгляд. Дельвин. Лицо его было таким же жутким, как и накануне, но она уловила в нем какую-то перемену, чего не видела раньше: плотный черный комок у него внутри начал распадаться, и Алис ощущала, как в нем появляются трещины.
– Да, Дельвин.
Он долго молчал, и Алис решила, что он снова уплывет в темноту.
Но тут он сказал:
– Ты помнишь Ограду?
– Конечно, помню. И помню, как ты меня спас. А ты помнишь?
Дельвин склонил голову набок. Черные глаза раскрылись еще шире. Он силился вспомнить.
– Я помню братьев. Помню, как старейшины заявили, что они сами виноваты в своей смерти. Помню, как они, старейшины, смотрели на меня так, будто я насквозь плох. И как я ненавидел их.
Ненависть. Алис знала, что это такое. Она не забыла, с какой силой вспыхнула в ней ненависть к Форду и Керис. Как это чувство согревало ее изнутри, а потом обратилось в пепел во рту.
– Албон и Арон были славными мальчишками. Как и ты, – сказала Алис.
– Были, – отозвался Дельвин. – Славного мальчишки больше нет, а? Теперь я старый. Старый и… – Он поднес руку к глазам. – И безобразный. Я помню, как был маленьким, Алис. Но тех чувств больше нет. Мое детство – словно история, которую мне рассказали. И в которую я уже не верю.
Алис смотрела на него, пытаясь воскресить в памяти того Дельвина, которого когда-то знала. Ей хотелось стереть из мыслей это лицо, эти руки, костлявые ступни и видеть только светлые волосы, быстрое гибкое тело. На мгновение это ей удалось, и она предложила:
– Посидишь со мной? Здесь, у огня.
Поколебавшись, мальчик опустился на корточки напротив нее. Их разделял костер.
Алис очень хотелось задать ему один вопрос, хотя она боялась услышать ответ:
– Что стало с остальными детьми Гвениса, теми, кто убежал? Ты убил их всех?
Дельвин кивнул:
– Кого-то убил я, других – Анжелика и Бенедикта.
Алис достала из кармана лоскуток ткани с вышитыми именами всех детей Гвениса и провела пальцем по списку. Бедные, они так устали и хотели только отдохнуть.
– Я не собирался им вредить, – проговорил он, – я просто дал им то, чего они хотели. То, чего хотят все.
– Чего же?
– Больше не бояться. Уснуть.
– А Албон и Арон тоже этого хотели, когда Бенедикта и Анжелика убили их? – Алис понимала, что говорит жестокие слова, но напомнила себе, что перед ней чудовище, не мальчик. Чудовище, отнявшее столько жизней. Она вспомнила обо всех бедных душах, которых Дельвин пением заманил в лес, а потом высосал из них жизнь, и они исчезли навеки.
Дельвин опустил голову на колени, напомнив Алис Бенедикту. Словно обоим пожирателям душ было невыносимо видеть самих себя или показаться кому-то. Словно они впервые увидели свое отражение в зеркале и ужаснулись.
– Они больше не чувствуют усталости. Или страха, – ответил он.
– Это верно. Их больше нет. Они исчезли.
Дельвин поднял голову:
– Я тоже хочу исчезнуть, Алис. Можешь сделать так, чтобы я исчез? Я уже умер. Умер в душе. Обратился в пепел, но почему-то все еще здесь. Тебе будет очень просто убить меня. Это и убийством не назовешь.
Алис обещала Бенедикте забрать у нее душу. И она выполнит обещание. Но Дельвина она убить не может. Только не его. Надо как-то по-другому… Зверь говорил Бенедикте, что она может броситься в Провал и сама положить конец своим страданиям. Невыносимо толкать на это Дельвина, но она снова напомнила себе, что перед ней не Дельвин. Уже не он.
– Иди к Провалу. Все случится быстро и безболезненно. И тогда ты исчезнешь.
Дельвин стиснул фиолетовые губы:
– Я боюсь Провала.
Ты сам его сотворил, Дельвин. Ты и Бенедикта с Анжеликой. Провал – часть вас. Думаю, в нем вы получите все, чего хотите.
Комок гадливости сжался у Алис в животе. Она предлагает небытие как некий дар. Но если Дельвин поможет залатать эту рану в земле, на ее месте появится что-то живое, настоящее. И Дельвин станет его частью.
– А ты пойдешь со мной? Я не хочу идти один.
Дельвин снова стал похож на ребенка. Может, все дело в игре огня, а может, в печали на сердце Алис и желании увидеть своего друга таким, каким он был. Так или иначе, но черты его лица как-то смягчились, и Алис увидела за ними образ того мальчика, которого она знала.
– Хорошо, – сказала она. – Пойдем прямо сейчас.
Алис встала и, обогнув костер, подошла к Дельвину и протянула ему руку. Он вложил свою руку ей в ладонь, и она оказалась на ощупь прохладной и сухой, как горстка костей. В ней не чувствовалось плоти. Мальчик встал, и они вместе пошли к Провалу. Дельвин двигался синхронно с ней, как будто стал ее тенью. Похоже, он отлично знал дорогу, и ему не мешали ни темнота, ни препятствия, но вот мальчик остановился.
Провал был в десяти футах от них. Ноги Алис уже погрузились в пепел. Она вздрогнула от ужаса, представив, что падает, и ту же дрожь она уловила в маленькой ладони, которую по-прежнему сжимала.
– Ты сказала, это быстро и не больно? – Дельвин поднял на нее взгляд.
Луна освещала его пылающее лицо. Теперь он еще больше напоминал ее маленького друга Дельвина.
Алис почувствовала, как в глазах у нее защипало. Она смотрела на него, вспоминая, как годами высматривала его вокруг Ограды до самого горизонта. И теперь снова его теряет. Снова и снова. Она мягко сжала его руку:
– Да, Дельвин. Тебе не будет больно. Больше не будет боли. Никогда.
Дельвин посмотрел вперед, потом отпустил руку девушки, обернулся и произнес:
– Прощай, Алис.
Еще десять шагов, и он исчез, только светлые волосы вспышкой мелькнули над черной пустотой.
Алис упала на землю и зарыдала.

Глава 36

Утро встретило ее серым, как сталь, небом. Ветер гудел и завывал в скалах. Бенедикта опять попыталась уговорить Алис забрать ее душу, чтобы не вести ее к Анжелике:
– Идти к сестре с тобой, девочка? А зачем? – Бенедикта покружилась взад-вперед около пещеры, проплывая совсем близко от Алис, и убралась внутрь. Она проделывала это снова и снова, обрушиваясь с бранью на Алис: – Ты дала обещание, но ты лжешь. Все лгут. Люди лжецы.
Она кружилась и вертелась, и из волос у нее сыпались листья и ветки.
Бенедикта продолжала свои нападки всю дорогу, пока они шли через лес. И каждый раз, когда она заговаривала про обман, Алис снова повторяла свое обещание:
– Я сделаю это, Бенедикта. Я убью тебя. Но не раньше, чем ты отведешь меня к Анжелике. Я не лгу.
– Все лжецы так говорят, – отвечала Бенедикта.
Алис следовала за пожирательницей душ через кажущийся бесконечным сосновый лес. Стволы деревьев, толстые и темные, теснились друг к другу. В лесу царила тишина, нарушаемая лишь капелью и журчанием весенней воды, да в подлеске сновало мелкое зверье. Спустя несколько часов, когда Бенедикта наконец прекратила свои жалобы, Алис задала вопрос, который давно уже не давал ей покоя:
– Как вы выбираете души, Бенедикта? Почему вы напали на Дефаид, но не тронули Лэйкс?
Бенедикта некоторое время молчала, то летая, то ползая по ветвям деревьев и скалам. Потом остановилась и оглянулась на Алис через плечо. Девушка избегала смотреть пожирательнице душ в глаза, в это изнуренное лицо, но теперь ей пришлось встретиться с ней взглядом. Черты Бенедикты постоянно искажались пробегавшими по ее лицу эмоциями, и Алис ощущала их как свои. Голод. Ярость. Злоба. И страх.
– Мы с сестрой давно решили охотиться по ночам. Выбираем одиноких. Тех, кто сам по себе. Так безопаснее. Незаметно входим, забираем, прячемся.
Бенедикта отвернулась и двинулась дальше, но Алис снова остановила ее вопросом:
– Тогда почему вы напали на Дефаид?
Алис устремила взгляд на покрытые листьями и землей волосы Бенедикты. Пожирательница душ замерла на скале, через которую перебиралась. В этот момент она напоминала не женщину, а какую-то водяную тварь, выползшую со дна озера. Она снова бросила взгляд на Алис, скривив губы:
– Уж очень хотелось. Воспоминания одолели. Другое время, другая деревня. Ты должна помнить. Ты же была там.
Все любопытство Алис испарилось. Другая деревня – это Гвенис, ее дом. Теперь у нее нет дома. Желание говорить с Бенедиктой совершенно пропало. Наверное, Алис должна была разозлиться, но испытывала только безграничную печаль, от которой ныло сердце. Больше она уже ничего не спрашивала, поглощенная этой печалью, и только молча брела за Бенедиктой.
Прошел час или чуть больше, и Алис наконец сумела стряхнуть груз мрачных мыслей. Какой теперь от них толк? А потом до ее слуха донесся незнакомый звук. Она услышала его еще до того, как осознала умом. Этот звук, не то шорох, не то шепот, сначала тихий и неумолчный, постепенно становился все более настойчивым и громким. Алис будто шагала по нему, он окружал ее со всех сторон. Теперь звук напоминал раскаты грома, но был мягче. А потом впереди внезапно посветлело, и открылось небо – и ничего больше.
Море! Оно наконец явилось ей. И было точно таким, как рассказывал Рен. Оно простиралось везде и повсюду. Невозможно было поверить, что существует нечто столь огромное. Оно совсем не походило на омерзительный пустой Провал, было наполнено до краев, плескалось и переливалось. Алис задохнулась от восторга, забыв обо всем остальном. Подбежав к самому краю обрыва, она уставилась вниз, изумляясь мощи воды. Море билось о скалы сильными мерными толчками и вздувалось пенистой белизной. Оно было прекрасным и пугающим. Неудивительно, что Рену так хотелось его увидеть.
Впереди на тропе скрючилась на корточках Бенедикта и злобно посматривала на девушку.
– Я думала, ты торопишься, – бросила она.
Созерцание воды, этой безбрежной поверхности, о существовании которой Алис не подозревала еще час назад, вызвало у нее в душе глубокий трепет, а затем внезапное просветление. С плеч будто свалился тяжелый груз, хотя она даже не отдавала себе отчет, что тащит его на себе. Алис все еще не знала, как ей выполнить обещание и при этом не погубить себя. Но появление Дельвина прошлой ночью послужило соломинкой, за которую она уцепилась в надежде, что судьба ее еще не определена. Возможно, ей удастся спастись самой и спасти остальных. Если Дельвин смог преодолеть страх перед Провалом и согласился исчезнуть в нем, то, может быть, Алис удастся уговорить Анжелику и Бенедикту сделать то же самое. Если в каждой из них еще живет ребенок, как в Дельвине.
Вслед за Бенедиктой девушка вскарабкалась на утес. Море расстилалось под ними. Небо уже темнело, лучи мягкого золотистого света пробивались сквозь редкие разрывы в облаках. И в этот момент Бенедикта остановилась и указала на дерево, похожее на огромную лестницу. Оно было высоким и стояло отдельно от других. Расстояние между ветвями было совершенно одинаковым, как будто они специально предназначены были служить опорой для ног. Между ветвями на высоте сорока футов над головой виднелось нечто вроде шалаша, больше похожее на гнездо, чем на дом.
– Я пойду первая, – сказала Алис Бенедикте.
Ей не хотелось оставлять сестер вдвоем. Доверять им нельзя ни на секунду.
Море шумело у Алис в ушах, ветер раздувал свободные складки ее штанов. Она полезла наверх, не останавливаясь, хотя кора царапала ладони. Одна рука за другой, одна нога за другой, девушка поднималась наверх, приказывая себе не торопиться. Одно неверное движение – и ей конец, а вместе с ней и всем тем, кого она любит. Время от времени Алис посматривала вниз, проверяя, ползет ли за ней Бенедикта.
Оказавшись наверху, Алис перелезла на деревянную площадку, на которой держалась крошечная хижина, сделанная из сплетенных тонких ветвей и укрытая сверху соломой. Девушка встала на ноги и посмотрела сначала вниз, потом налево и направо. Побережье уходило далеко в обе стороны. Вдоль моря, куда ни кинь взгляд, виднелись утесы и низкорослый кустарник. И никаких признаков Анжелики. Она протянула руку Бенедикте, лицо которой было скрыто в тени.
– Не нужна мне твоя помощь, лгунья, – проворчала пожирательница душ.
Когда Бенедикта оказалась на площадке, Алис толкнула дверь, и они обе вошли внутрь.
Хижина напомнила Алис о чем-то, и она напрягла разум. Наконец в памяти всплыла картинка: хижина в горах, куда привел ее Зверь. Это жилище было другим, но очень похожим. Очевидно, дикарки обустроили здесь дом: внутри виднелись две простые постели из листьев и мха.
Алис почувствовала чье-то присутствие и обернулась. В проходе стояла Анжелика, зеркальное отражение Бенедикты. Но где же ее красота? Неужели несколько дней назад Алис не заметила, что лицо у Анжелики совсем другое? Теперь ей в это даже не верилось. Сердце стукнуло раз, другой. Его удары так громко отдавались в ушах, что девушке показалось, будто и Анжелика их слышит.
– Надо было поднять голову и посмотреть, девочка. Я сижу там. А здесь моя крепость, мое гнездо, куда ты вошла без разрешения.
Рот Анжелики искривился в подобии улыбки, точно такой же, как у Бенедикты, но в Анжелике Алис не почувствовала отчаяния: только жестокосердие, подлость и коварство.
В хижине потемнело, как будто в небе проплывала туча, и сердце у Алис сжалось от холода. Молниеносным движением Анжелика оказалась прямо напротив Алис. Она приблизилась почти вплотную, так что до девушки донесся ее запах – пустоты, небытия. Во рту появился вкус золы.
– Я знала, что ты придешь. Я ждала тебя. – Анжелика обернулась и посмотрела на сестру: – Вот уж не думала, что ты приведешь ее ко мне. Значит, ты снова меня любишь?
– Мы с девочкой заключили сделку, – отозвалась Бенедикта.
Анжелика уставилась на Алис огромными черными глазами, лицо ее исказилось, она втягивала воздух. Девушке показалось, что острые ногти Анжелики пытаются раскрыть ей грудь, чтобы заглянуть внутрь. Но теперь Алис хорошо владела собой и не позволила проникнуть в себя.
– И что же тебе понадобилось от этой девочки, Бенедикта?
Алис ответила за Бенедикту:
– Твоя сестра хочет положить конец своим страданиям. Она больше не желает жить, как ты.
Анжелика вцепилась Алис в горло костлявой рукой и притянула к себе. Их лица оказались очень близко друг к другу, почти как при поцелуе.
– Скажи мне, что она лжет, сестра, – прохрипела пожирательница душ. – Скажи, и я сейчас же убью ее.
– Я просила тебя пойти со мной к Зверю, сестра, – ответила Бенедикта, – я тебя умоляла, но ты отказалась. Ты все еще жаждешь утолить голод. А я нет.
Пальцы, душившие Алис, разжались, и она вдохнула свободно. Анжелика сделала шаг в сторону Бенедикты. Две сестры, отражения одного и того же духа тьмы, уставились друг на друга.
Анжелика взяла Бенедикту за руки и прижала к себе:
– Ты хочешь навсегда покинуть меня, сестра? В самом деле? Все бросили нас, сестра. Но ты и я, мы всегда будем вместе. Скажи это, сестра. «Мы всегда будем вместе».
Как только Анжелика произнесла эти слова, Алис увидела вспышки искр, сияние вокруг сестер. Такими она их и помнила, когда они были вместе и прикасались друг к другу. Они снова стали девочками, как тогда, в Гвенисе, когда плыли через пастбище. Серые совиные глаза сверкали, прелестные лица обрамляли потоки волос, густых и черных, как уголь.
– Возвращайся ко мне, – взывала Анжелика. – У нас есть этот кров, мы будем жить здесь вечно, не зная холода и одиночества.
– Анжелика, мы не живем. Разве ты не видишь? – Бенедикта схватила руку Анжелики и поднесла ее к глазам сестры. И снова из девочек, какими они когда-то были, они превратились в бесплотные, обтянутые кожей скелеты, чьи поднятые руки выглядели противоестественно и жутко. – Смотри, что мы с собой сделали! Мы сгорели дотла. Нет у нас больше никакой жизни. Мы уже мертвы!
Анжелика отшатнулась и повернулась к Алис:
– Это твоя работа.
Она снова схватила Алис за горло и наклонилась к ней – близко, слишком близко. Из-за внезапности нападения страх вытеснил у Алис все остальные чувства, и она ощутила, как Анжелика разрывает ее страх на куски и поглощает, впитывает его. И тогда в голове девушки вспыхнула мысль: «Нет, ни за что». Она не даст этому случиться.
И тогда Алис заменила страх тьмой. Тьма распространилась по ней, потекла по венам вместо крови, превратила в дым воздух в легких. Волосы на голове встали дыбом, ноги оторвались от пола.
Алис увеличивалась в размерах. Становилась все больше. Теперь она смотрела на Анжелику сверху. Но ведь еще мгновение назад Анжелика была выше, разве нет? И вот теперь она стала меньше и продолжает съеживаться. Она сморщивается и усыхает. Костлявое лицо искривилось, кости усохли. А Алис все росла и росла. Ее охватило мрачное ликование. И вот уже рука Алис на горле Анжелики, сжимает его, а Алис больше ничего не слышит, даже биения собственного сердца.
Именно этого она и боялась. А почему, спрашивается, боялась? Почему всегда отвергала это… это волшебство? Это чудо нечувствования, забвение всего, что напоминает о печали или горе. Теперь Алис свободна, ничто не может причинить ей боль. Ей нечего бояться, не нужно выбирать между добром и злом. Нет вражды, тревоги, грусти. И стыда больше нет. И вины. Все это Алис не нужно. Ей нужно только то, что есть сейчас. Только переполняющая ее тьма.
Тьма выстудила ее боль и дала такую силу, о какой Алис и не подозревала. Закрыв глаза, она вдыхала удовольствие. Анжелика стала совсем маленькая, такая маленькая. А Алис такая большая.
И вдруг Алис упала и покатилась, с удивлением почувствовав под собой пол. Она цеплялась руками за дерево, и снова ее плоть была покрыта кожей, а кровь бурлила в сердце и венах.
Бенедикта оттеснила Алис от Анжелики и стала поднимать сестру, подсунув ей руки под плечи. Анжелика стала маленькой, как ребенок, только старой и увядшей. Но, когда Бенедикта подняла ее, Анжелика стала расти, пока они с сестрой снова не сравнялись в росте. Они смотрели друг другу в лицо: одна пара пустых черных глаз против другой.
В тот момент, когда Анжелика опять стала собой, глаза ее расширились и почти вылезли из орбит, и она схватила Бенедикту за плечи. Глаза у той округлились, рот открылся. Костлявыми руками она вцепилась в сестру, одновременно борясь с ней и удерживая ее.
Анжелика пожирала душу сестры. Это длилось минуту или того меньше. Алис глядела на них, как зачарованная, не в силах пошевелиться.
А потом произошла какая-то перемена, и уже Бенедикта вцепилась Анжелике в горло. Анжелика дернулась назад, но сестра крепко ее держала, и тогда уже рот Анжелики открылся. И так сестры и качались поочередно то в одну, то в другую сторону. Внезапно Алис почувствовала присутствие в хижине чего-то непонятного, невидимого, и волоски у нее на руках встали дыбом. Изо рта обеих сестер шел черный дым: исторгаясь из одной, он поглощался другой. Одна слабела, другая становилась сильнее, а в следующую секунду все менялось.
Алис одновременно хотелось, чтобы это продолжалось и чтобы поскорее закончилось. Хижину заполнило такое зловоние, какого Алис отродясь не доводилось чувствовать. Дверь в хижину оставалась открытой, и Алис с трудом удерживалась, чтобы не броситься вон, скатиться вниз по склону и броситься бежать без оглядки.
Тут Бенедикта под напором сестры вывалилась через дверной проем. Ну вот, все кончено, подумала Алис. Сейчас Анжелика прикончит сестру и сбросит ее в океан, после чего останутся только она и Алис. А дальше одна только Алис. Темная Алис. Ведь она уничтожит Анжелику, в этом не приходится сомневаться. Но при этом погубит и себя. Впрочем, разве не в этом ее судьба? Разве у нее оставалась надежда на спасение? Нет, Алис обречена с той самой ночи, когда впервые встретила сестер. Обречена влачить жалкую жизнь, пока не умрет.
Фигуры борющихся сестер вырисовывались на фоне серо-стального неба. Только узкая полоска света еще виднелась на горизонте, там, где солнечные лучи пробивались между водой и облаками. Бенедикта отклонялась все дальше назад, покачнулась один раз, другой. Алис видела, что младшая сестра сдается, что у нее больше нет сил бороться. И Анжелика тоже это видела.
Руки Бенедикты бессильно упали, она больше не сопротивлялась сестре и отступала все дальше назад. Но в тот момент, когда Бенедикта уже была готова свалиться с площадки, Анжелика рванулась вперед и подхватила ее. Бенедикта недоуменно посмотрела на нее.
– Отпусти меня, сестра, – проговорила она. – Я так устала.
Это был уже не голос, а треск сухих листьев.
От черной ярости, сверкавшей в глазах Анжелики, не осталось и следа. На ее истощенном лице появилось выражение жалости. И Анжелика сдалась.
Сестры обнялись, слившись друг с другом; волосы смешались, руки и ноги переплелись, губы почти соприкасались, и каждая вдыхала и выдыхала другую.
Черный дым заклубился из их ртов, кольцами поднимаясь вокруг сестер. Над ними собралось черное облако, оно расползалось все шире и шире. И чем больше дыма клубилось над пожирательницами душ, тем сильнее съеживались их посеревшие тела.
На глазах у Алис сестры обращались в пепел. Ветер с океана обдувал их, слоями подхватывая прах и унося прочь. Сестры словно сами стали ветром, и с последним завихрением листьев, веток и пепла Анжелика и Бенедикта исчезли.

Глава 37

Алис осталась в хижине на ночь. Было слишком темно, чтобы спускаться с такой высоты, да ей и не хотелось. Ей необходимо было отдохнуть в этом укрытии, которое Анжелика и Бенедикта сделали для себя, в гнезде, где они вдвоем прятались от чуждого им мира. Алис собрала в кучу мох и листья. Они пахли землей. Окруженная землей и водой, охраняемая деревом, девушка закрыла глаза и уснула.
На следующее утро Алис проснулась, увидела розовое небо и почувствовала острый голод. Она вспомнила про овсяную лепешку, сыр и яблоко, оставшиеся в мешке под деревом Анжелики. Мать сказала бы, что чувство голода – это хороший признак. Значит, здоровье вернулось. Мать… На глаза навернулись слезы. Вспомнив Мать, Алис затосковала по дому.
Но где теперь ее дом?
Какие тут могут быть вопросы! Дом там, где Сиан. Там, где Паул и Бети и все дети Гвениса. Теперь она знала: этот дом ждет ее. Алис слезла с дерева и пустилась в обратный путь вдоль обрыва. Небо прояснилось, и девушка полной грудью вдыхала свежий соленый воздух. По дороге она съела яблоко вместе с косточками, смаковала острый сыр и грубую овсяную лепешку. Самая восхитительная пища на свете! Алис облизала пальцы, провела кончиком языка по зубам. Во рту оставался вкус еды, а не золы, а живот был полон, и как же это чудесно!
Но чувство сытости продлилось недолго. К тому моменту, как Алис добралась до пещеры Бенедикты, она снова умирала от голода. Зато она обнаружила, что Провал уменьшился. Алис показалось, что он стягивается у нее на глазах. Пепел по краям снова стал камнями и землей. Здесь по-прежнему была пустошь, но теперь уже появились признаки, что скоро на этом месте снова начнет расти зелень. Алис села неподалеку от края дыры и поймала себя на том, что больше не боится. Теперь Провал выглядел заживающей раной в земле, а не зияющей бездной, и девушке хотелось помочь ей зажить, вместо того чтобы бежать прочь. Она потянулась к мешку и достала последние оставшиеся у нее сушеные плоды. Попыталась откусывать понемножку, чтобы растянуть удовольствие, но не смогла. Слишком уж вкусно. До чего же приятно поглощать пищу, пробовать разную еду, чувствовать вкус.
И в этот миг совершенно незнакомое чувство нахлынуло на Алис, настолько незнакомое, что поначалу она даже не могла найти слово для его описания. А потом слово всплыло само.
Это было счастье. Именно такие чувства бывают у счастливых людей. Благодарность за кожу и тело, руки и ноги. Уверенность в том, что у тебя есть место в этом мире и тебя любят целиком и полностью, со всеми светлыми и темными сторонами. И ты тоже любишь безраздельно.
Какая-то тень мелькнула на траве перед ней, и Алис подняла голову. В небе на широких крыльях парил Зверь. Он не смотрел вниз, но девушка не сомневалась: он показывает ей, что прилетел сюда ради нее. Встретятся ли они еще раз? Она была бы рада увидеться с ним, но, возможно, это и не понадобится. Она уже обустроила для него гнездо в самой глубине своей души – там, где нет добра и зла, а есть просто Алис.

На этом все закончилось 

Детям Гвениса она рассказала о нем всё. Как сначала не замечаешь его звука, а потом оказывается, что оно перед тобой. Как оно расстилается во все стороны. Вот только не могла рассказать, каково море на ощупь, ведь она ни разу не коснулась его. И теперь Алис оглядывала всех своих близких, слушала, как в морском воздухе раздаются взрывы смеха, смотрела, как вихрится и вскипает белой пеной вода. Рен держал Мадога за руку и показывал на море:
– Папа, смотри! Видишь? Оно точно такое, как ты говорил!
Инид усадила малышей подальше от воды, и они заливисто смеялись и закапывали в песок пухлые ручки.
Бети вызвалась понянчиться с ними, а Инид и Мадога отправила к воде, пообещав вместе с Паулом присмотреть за маленькими.
Алис взяла с Паула обещание оставить флягу дома, если он хочет пойти вместе со всеми к морю. И он оказался хозяином своему слову. Впрочем, если вспомнить, он всегда был таким.
– Давай, девчушка! – кричал ей Паул. – Окуни пальчик в воду!
Он махал ей и улыбался, и Алис тоже махала и улыбалась ему.
Остальные разбрелись по берегу. Одни устроились на сыром песке и любовались морем издалека, не заходя в воду; другие веселились и толкали сестер и братьев к самым волнам. В первый раз в жизни сироты Гвениса стали похожи на детей. Счастливых детей, перед которыми открыт весь мир.
Алис сняла ботинки и носки. Какие белые у нее ноги на ярком солнечном свете. Она перевела взгляд на смуглую фигуру Сиана, а потом посмотрела ему прямо в глаза.
– Ты готов? – спросила она.
– Ага, красавица Алис. Давно готов.
Так оно и было. Как он обнимал ее в тот день, когда она вернулась с горы! Как будто и вправду не переставал ждать ее. Как будто всю жизнь ждал ее и только ее. И сейчас он взял Алис за руку, и так, держась за руки, они вошли в море.
Алис взвизгнула, когда первая волна захлестнула колени, потом еще раз, громче, когда вода добралась до живота и дух захватило от холода. И вдруг ей стало тепло изнутри, и она почувствовала, что ноги перестали касаться дна. Сначала девушка крепко держала Сиана за руку, а потом поняла, что она уже не стоит, а плывет, парит в море. Тогда она отпустила руку Сиана и посмотрела на него.
И засмеялась.